Чтение онлайн

«Элишева». Я повторяю про себя имя, а синьора перебирает четки, читая молитвы. Наконец она завершает ритуал и поднимается.

– Так кому ты молишься?

– Элишеве, – отвечаю я, и она одобрительно улыбается.

– Как захочешь попросить кого-нибудь помочь, лучше обращаться настоящим именем.

Когда она открывает двери, с улицы врываются новые крики праздничных толп. Я поднимаюсь с коленей и сажусь, достаю листки бумаги, спрятанные под одеждой, потом роюсь в глубоком кармане в поисках оставленного Лючией уголька для рисования. Того самого, с помощью которого она учила меня аккуратно писать. Веря, что ничто сказанное не имеет настоящей ценности, пока не записано.

– Ужас! – сказала Лючия, пока я водила по странице левой рукой, писала и размазывала буквы. – Попробуй другой.

Я переложила уголь в правую руку.

– Dio mio! [24] Петух бы нацарапал аккуратнее.

Мне хотелось произвести на нее впечатление, поэтому я сделала вид, что не обиделась.

– Я знаю прекрасного художника с la mano del diavolо, – сообщила она, видя, как я расстроилась.

Рука дьявола. Лючия подмигнула, пошутив над тем, как называли пишущих левой рукой.

– Ты умеешь хранить тайны? – спросила она, и я кивнула. – Тогда закрой дверь.

Из-под бабушкиной кровати Лючия вытащила сумку с пожитками.

Она достала тонкий квадратный сверток, завернутый в бархат, и очень осторожно развязала, обнажив маленькую деревянную дощечку. Она ее рассмотрела и повернула, чтобы показать мне.

Картина в приглушенных, землистых тонах. Женщина опустила глаза и с любовью или обожанием смотрит на ребенка в невидимых руках. Темные кудри упали и рассыпались по плечам, лицо тронуто ярким светом.

– Это же ты! – воскликнула я, узнавая мягкую дугу бровей, линию носа, непослушный локон. – Кто художник?

Она постучала пальцем по подписи художника.

– Одра Ноел? – медленно прочитала я, удивившись необычному имени.

– Держи, – сказала она и, взяв зеркальце из комода, прижала его к груди. – Теперь читай.

Я подчинилась.

– Не так! Поверни ко мне и читай в зеркале.

Из абракадабры буквы сложились в имя.

Леонардо.

– Портрет нарисовал Леонардо Бандини? – спросила я, и она долго смеялась, потому что Бандини дубил кожу и оставлял отпечатки пальцев на всем, к чему прикасался.

– Держи и практикуйся, – ответила она, забирая картину и оставляя уголь.

И я работала над собой. Училась писать справа налево, задом наперед так, чтобы не испортить страницу дьявольской рукой.

В церкви я прикладываю уголь к странице. Пытаюсь представить буквы, составляющие ее имя. Элишева. Авешилэ. Елизавета. Атевазиле.

Я пишу оба варианта. Вперед и в обратную сторону. Потом пишу молитву с конца к началу.

Элишева. Пожалуйста, помоги ей. Спаси и сохрани маму.

Я заталкиваю уголь в карман и прячу страницы под одеждой. Я обещала помочь в таверне, Babbo будет ждать. Выйдя из церкви, я спешу по улицам Орсанмикеле, Калимала, Пор-Санта-Мария к Понте-Веккьо.

Уперев руки в бока, отец стоит на площади посреди старого моста, словно ожидая, что я сбегу. Его лицо перекошено от похмелья.

– Что ты прячешь? – спрашивает он.

Плащ в спешке распахивается, и он видит на листочках мой почерк. Я прижимаю их ближе телу и не могу подобрать подходящего ответа. Что отец подумает о дочери, которая пишет молитвы? Пишет дьявольской рукой на странных языках, которые некоторые считают запрещенными?

– Дай сюда.

Он лезет рукой мне под плащ, щиплет нежную грудь и выхватывает бумаги. Держит их на расстоянии вытянутой руки и перелистывает, притворяясь, что читает. Но я-то знаю, что он читать не умеет.

– Что это за грязная мазня? – спрашивает он, будто понимает, что аккуратно, что нет.

Я медлю с ответом, и он, развернувшись, шагает по старому мосту, держа бумаги над каменным парапетом, готовясь выбросить их в реку.

– Babbo, пожалуйста, не надо!

Я бегу за ним.

– Говори, а то брошу.

Меня так и подмывает сказать: хочешь от них избавиться – брось в огонь, а не в воду.

– Я записываю наблюдения о картине синьора Альбертинелли, – сообщаю я, что не совсем ложь. – Его картина «Посещение» в церкви Сан-Микеле. Пусть не думает, что у меня вместо головы кочан капусты.

Это любимое ругательство отца, и я уверена, он на него клюнет. Отец озадачен. Он тщательно копается в пропитанных вином воспоминаниях в поисках имени и картины, которые я упомянула.

– Allora! La Visitazione. Как же, помню, – отвечает он.

Врет, картины он не видел, но предпочитает, чтобы его считали лжецом, а не тупицей.

– Я хочу, чтобы ты мной гордился, папа.

Он сияет от этой мысли, сразу смягчившись от лести. У флорентийских мужчин ярость сменяется гордостью в мгновение ока.

– Mia Antonia. Mia pulcina. Умна, как отец. Если бы у тебя вместо головы был кочан капусты, ты пошла бы в мать.

Он отдает мне бумаги, и я с облегчением вздыхаю.

– Картина художника великолепна, si?

– Splendido! – отвечаю я, радуясь, что нашла тему, по которой у нас нет разногласий.

– Его светотень лучше, чем у Леонардо, – изрекает отец. – Я слышал это от самого кардинала Содерини.

Он поднимает палец к небесам, словно мнение епископа все равно что слово Божье. На самом деле отец разговаривал с Гаспаро Альберти, а тот слышал это от Андреа Пизано, который мыл полы в Дуомо и уверяет, что слышал разговор Рафаэля с кардиналом.

– Вытяни руку, – говорит отец, протягивая свою, сжатую в кулак.

Я колеблюсь, потом вытягиваю. Он высыпает мне в ладонь горсть серебра.

– Тебя ждет портной, Амадео, – говорит он мне, не обращая внимания на испуг. – Его внучка поможет нарядить тебя в новое платье. А сюда пришли мать. Allora! Иди сразу туда, потом прямо домой. К нам придут твои дяди обстряпать кое-какие дела.

Зио Лило и Зио Ренальдо не были дядюшками, но помогали Babbo с таверной, и мне приходилось прислуживать и развлекать гостей.

У меня на ладони блестят монеты. На эти деньги можно купить маме уйму чулок на целый год, по паре на каждый день.

– Одевайся и к заходу солнца будь готова, – говорит отец.

Значит, дает мне выходной.

– Fretta, fretta! – торопит он. – Или ты неблагодарная дочь?

– Конечно нет, папочка.

Я целую его в обе щеки.

– И проследи, чтобы жмот-портной прошил лиф золотой нитью, а не серебряной, ясно?

– Si, Babbo, – отвечаю я, недоумевая, как на такое количество серебра можно позволить себе больше одной золотой нити.