Одна женщина, один мужчина (сборник)
Шрифт:
А потом как-то поехал в город и купил фотоаппарат. И сразу прибежал к Марине, и снимал её весь день, весь день, весь день. А она кривлялась, показывала ему язык, говорила, что он не умеет, что неправильно, что глупый…
И она к нему привыкала понемногу, к этому Костику.
И однажды даже подумала, что надо бы его поцеловать уже разок. Ну и вообще, как-то надо уже… И как маленькая, тренировалась у зеркала запрокидывать голову эффектно, чтобы волосы развевались. И думала, как красивее, если поднимать одну ножку (так «ах», как в кино) или не поднимать?
«Господи, что за глупость? Что я делаю? — спохватывалась она и отворачивалась от зеркала. — Взрослая женщина, а веду себя…»
А назавтра Марина накрасила ногти красным лаком и пошла к Костику в мастерскую.
Идёт-идёт себе мимо магазина — дети играют в догонялки.
Идёт-идёт мимо кинотеатра — мальчишки толпятся, ждут кого-то.
Идёт-идёт мимо тира — парочка на ступеньках целуется…
Парочка целуется… Костик с какой-то белобрысой… Не может быть!
Её Костик! С какой-то чужой белобрысой!
И она заворачивает за угол, прилипает спиной к стенке и не может дышать.
И слёзы катятся, и злость такая, и обида, и страх, и совсем не может дышать.
И она так минут тридцать стояла.
А потом ничего. Постояла и пошла себе домой.
Шла и думала: для того чтобы понять невозможное, оказывается, достаточно тридцати минут.
Пришла домой и говорит:
— Мам, а пойдём чистить орехи, а?
А мама отвечает:
— Да там уж и чистить-то нечего, боже ж мой! Мы же только вчера с тобой…
— А пойдём всё равно.
И вечером Марина смывает с рук ореховый жёлто-коричневый сок. Вместе с красным лаком смывает, вместе с тиром, с кино, с мороженым, с Костиком этим, с его вечным свистом, вместе с этим уходящим летом и со своим дурацким прошлым. И у неё понемногу светлеет на душе. И она плачет легко, как в детстве. И совсем не потому, что плохо, а потому что хорошо. Как хорошо-то, Господи, как хорошо…
А не пошли бы вы…
Два раза в неделю Семён Янович звонит бывшей жене и справляется о её самочувствии.
Разговоры их не очень разнообразны.
— Как твоё самочувствие, Раечка? — спрашивает Семён Янович.
— Хорошо, Сёма. У меня всё хорошо, — неизменно отвечает Раечка.
— Как на работе? Как вообще?
Под «вообще» Семён Янович подразумевает нового Раечкиного мужа Аркадия.
Учитывая, что этот брак длится третий год, муж не такой уж и новый. Хотя Семён Янович до сих пор считает развод каким-то недоразумением.
Аркадий на пару лет младше Раечки и ощутимо младше своего предшественника. Он также ощутимо успешнее, здоровее и, чего уж скрывать, темпераментнее.
А Раечка — женщина видная. Семён Янович долго её добивался в своё время. Его покойная мама всегда говорила: «Сёма, чем труднее женщину завоевать, тем дороже победа».
— У нас с Аркашей всё в порядке, Сёма, — говорит Раечка. — Спасибо, что позвонил. Береги себя, — добавляет Раечка и кладёт трубку.
— А не пошла бы ты, Раечка! — в сердцах говорит Семён Янович и идёт курить на балкон.
С тех пор как у него разыгралась язва, он старается меньше курить и завтракает исключительно овсянкой.
— А что, у нас сегодня среда уже? — спрашивает Аркадий, выходя из ванной.
Он ловко перебрасывает полотенце с одного плеча на другое, хлопает Раечку по попе и садится к столу.
— Ну ты же слышал, — смущённо улыбается Раечка и ставит чайник.
Она не любит, когда Аркаша обращается с ней, как с секретаршей. Но так уж повелось с самого начала. Сразу не пресекла, теперь чего уж. Сразу даже нравилось.
— По Яновичу твоему можно календарь сверять, — говорит Аркадий с сарказмом. — Эх, мается мужик!
— Мается, — вздыхает Раечка. — Я тут подумала… Может, мы его в гости пригласим?
— Рая! Ну, ёлы-палы! — Аркадий встаёт из-за стола. — Да он и так звонит сюда чаще, чем твоя мама! Может, мы его вообще усыновим?
Раечка открывает кран и начинает тщательно отмывать сковородку.
— А что? Давай! Давай его усыновим! — не унимается Аркадий, размахивая полотенцем. — Ты будешь его жалеть, варить ему овсянку! Я буду покупать ему газеты, слушать истории про его болячки! Давай, чего!
Аркадий уходит в комнату, скрипит там дверцами шкафа, шуршит какими-то бумагами, звенит ключами. Выходит уже одетый.
— Я в офис, — говорит, поправляя галстук. — Буду поздно.
И уже из коридора наставительно:
— Рая! Не дури!
— А не пошёл бы ты, Аркаша! — говорит шёпотом Раечка и принимается за кастрюлю.
Аркадий выходит из машины рядом с торговым центром, подходит к девушке, разглядывающей витрину, и хлопает её по попе.
— Девушка, можно с вами познакомиться?
Девушка вздрагивает от неожиданности, оборачивается и секунду размышляет.
— Можно, — говорит она серьёзно. — Меня зовут Карина. А вас?
— Разрешите представиться — Аркадий!
Девушка ещё какое-то время хмурит лоб и старается не улыбаться. Но потом не выдерживает, смеётся и вешается ему на шею.
— Котик, что ты так долго? Нам ещё надо заехать в ателье!
— Хоть на край света! — Аркадий распахивает перед Кариной дверцу машины.
— Ты помнишь, что сегодня я знакомлю тебя с родителями? Я уже сказала им, что мы собираемся подать заявление.
Аркадий сбрасывает скорость, паркуется у обочины, берёт Карину за руку.
— Солнышко, — говорит он печальным голосом. — Я раньше не хотел тебе говорить… Понимаешь… мы ещё не подали на развод.
Карина всё ещё улыбается, всё ещё не улавливает смысл сказанного.
— Как? Ты же говорил… ты же обещал, что…
— Солнышко, — перебивает её Аркадий. — Раисе только сделали операцию. Она всё ещё в реанимации. Я не могу её сейчас бросить. Это будет подло, ты же понимаешь?
— Но ты же обещал! — Карина начинает нервничать. — Подло как раз то, как ты со мной поступаешь!