Чтение онлайн

Работавшие в посольстве сотрудники знали ровно столько, сколько полагалось им знать в связи с их работой, и ничего больше, все остальное: например, такие, как мы, ставшие невозвращенцами, знали ровно столько, сколько полагалось знать, и ничего больше. Поэтому что могли мы рассказать американцам? По существу, ничего или, как говорят, что-то из области того, «что одна баба на базаре сказала», собственно, так все и было.

Хотя в результате вышеназванных уже мной причин мы очутились в стане не просто эмигрантов, а эмигрантов-невозвращенцев, то есть, по сталинским меркам, предателей, я лично никогда себя предателем не считала, я никогда свою страну ничем не обидела, и всегда она для меня была самая святая из святых. Да по существу, кроме проклятого мной сталинского режима, который я ненавидела, я ничего, никаких секретов, которые могли бы интересовать американскую иностранную разведку, не знала. А если бы и знала, то никогда бы не сказала, если бы они могли нанести какой-либо вред моей стране. В посольстве этим занимались те, кто был для этого туда послан. Я, например, знала всех только по внешнему виду, не прилагая даже усилий, чтобы запомнить их фамилии, что мне вообще удавалось всегда с большим трудом. Может быть, поэтому, а может быть, и потому, что они уже в слежке за всеми советскими в Мексике знали обо мне больше, они, видимо, решили, что на меня им даже время не стоит тратить. А Кирилла теребили, но он тоже мог им сказать ровно столько, сколько «одна баба на базаре сказала», это чаще всего и секретом-то не было. Причем Кирилл, я точно знаю, твердо помнил только формулы, а все остальное его буквально не интересовало. Он даже не помнил точно дату своего рождения, а когда пошел регистрировать своего сына, так тоже перепутал: вместо 27 сентября зарегистрировал его 27 ноября, настолько он был всегда рассеянный. Поэтому даже если он и слышал когда-нибудь что-нибудь, так у него это в одно ухо влетало, в другое вылетало. И когда он отказался от той роли, которую ему хотели предложить, то был абсолютно прав, он бы напутал им там такого! Для такой работы надо иметь особый характер и даже в какой-то степени талант, чтобы стать Штирлицем.

Но вот, например, у таких, как Кривицкий, Бармин, Гузенко с чемоданом документов, вынесенных из посольства, и у многих других, попавших к ним с такой работы, где они по долгу службы должны были знать все и вся, вымотать душу они могли и были способны сделать это очень легко, особенно при Гувере. И если у перебежчиков нервы не выдерживали, так как вся их предыдущая жизнь тоже держалась на нервах, то очень просто можно было сорваться и покончить с собой.

Вальтер Кривицкий после поездки в Москву в 1937 году никак не мог прийти в себя. Почти все его друзья и соратники, которые искренне и полностью посвятили всю свою жизнь строительству прекрасного будущего не только в Советском Союзе, но и во всем мире, сидели в тюрьме, были сосланы в лагеря или расстреляны как враги народа. И не какими-нибудь врагами, а своими, потому что Сталину и Ежову так захотелось.

Сталин разрушил, уничтожил всю разведывательную диверсионную деятельность, он уничтожил самых сильных, самых опытных в этой области работников. Как угодно можно относиться к людям, занимающимся этой работой, но до тех пор, пока будет существовать необходимость в их услугах, они стране нужны — и очень нужны. Эти люди живут и работают на острие ножа, для такой работы нужно иметь крепкие, железные нервы и многолетний опыт работы. Весь старый штат был полностью ликвидирован по указке Сталина Ежовым, а затем Берией, а таких работников, такие кадры прямо с улицы не наберешь. Вот поэтому в начале войны вся разведывательно-диверсионная деятельность как в НКВД, так и в Красной Армии была почти полностью парализована. Зачем он это сделал, зачем это делалось?! Зачем?!

Я могу легко допустить, что Вальтер Кривицкий не выдержал и покончил жизнь самоубийством. То, что он сделал, он сделал под страхом тех же проклятых сталинских лагерей, и когда ему пришлось под сильным давлением заплатить так дорого за свою так называемую свободу, это уже было хуже самоубийства.

Даже то, что он, или с его помощью Дон Левин, написал в своей книге, означало, что он подписал сам себе смертный приговор, хотя все, что он рассказал, я уверена, уже давно было известно американской разведке, но услышать это из его уст — было другое дело. Хотя он и сказал: «Я много сказал, но самое главное я не сказал и не скажу».

С Тоней Томмас (Кривицкой) нас тоже познакомил Дон Левин.

В День Благодарения он заехал за нами, и когда мы подошли к машине, там сидели очень красивая женщина Тоня и ее сын Алик — юноша лет 15. Мы в это время ничего не знали, что произошло с ними, произошло в дни сталинско-ежовской мясорубки.

Когда мы прибыли за город на ферму к Дону Левину, он сам рассказал нам о них все подробно и даже слезу проронил, когда вспоминал, что происходило с Тоней, оставшейся в чужой стране без языка и без всякой подготовки и умения приспосабливаться. Она попала в психиатрическую лечебницу, и я должна сказать, этот след остался у нее в какой-то степени на всю жизнь.

С Тоней мы просто сблизились. Наша общая тоска, общая любовь к России нас быстро сблизила. Встречались мы очень редко, но я всегда рада Тоне. Господи, что пережила она! Когда она рассказывала мне, в каком положении она осталась с ребенком, без копейки денег, даже не на что было похоронить «покончившего с собой» или кем-то убитого мужа. После смерти Вальтера Кривицкого она попала в нервно-психиатрическую лечебницу. Она сейчас работала в жутких условиях в мастерской, где отпаривали фетровые шляпы: «Пыль, пар, дышать нечем, выхожу с работы больная». Живет с сыном в двухкомнатной квартирке, сдает одну комнату, чтобы как-нибудь свести концы с концами и дать возможность сыну получить образование. Мальчик — Алик с 12 лет работал в книжном магазине возле Колумбийского университета, стараясь заработать на карманные расходы и облегчить жизнь матери.

— Нина, ну разве мы не вернулись бы? И я, и мой муж очень хотели вернуться, но все наши знакомые, все те агенты, которые работали с мужем за границей, как только возвращались домой, мгновенно исчезали один за другим. И мой муж сказал: «Знаешь, Тоня, за себя я не боюсь и немедленно вернулся бы, если бы меня даже арестовали, ведь я ни в чем не виноват перед Советской властью. Но мне страшно за тебя, я боялся за тебя и за Алика (их сына), чтобы вы из-за меня не пострадали». Но если бы он знал, через какие муки нам придется пройти здесь! Сколько раз я, взяв за ручку Алика, подходила к двери советского консульства и сколько раз в отчаянии протягивала руку к крану газовой плиты, только жалость к сыну заставляла меня жить.

Родилась Тоня в 1903 году в Петербурге, но семья ее матери была финского происхождения и жила в Финляндии. Она часто рассказывала, как за ними, за внуками, приезжал их дедушка, и как опасно было ночью ехать по лесным дорогам, и как часто, особенно зимой, сопровождали их стаи голодных волков.

Друзья отправляли ее летом в какие-то лагеря для немецких рабочих.

Ее сын Алик окончил университет с помощью «РОСТА» и должен был после окончания университета отработать свой долг, для этого он должен был беспрекословно выполнять те задания, которые ему поручали.

Меньшевики и члены бывшего Временного правительства в эти послевоенные годы были одной из самых активных групп, все вместе собирались и до полуночи вели бурные дебаты — что будет в России после свержения Советской власти. Особенно жарко обсуждался всегда вопрос о крестьянстве. Этот вопрос больше всех выдвигал бывший министр земледелия Временного правительства Виктор Михайлович Чернов. Одни были за введение реформ, другие, даже за сохранение колхозов как формы хозяйства, которая оправдала себя во время войны. Все долго выступали, старались убедить друг друга. Писали длинные протоколы заседаний, выносили резолюции.

Здесь мы и познакомились с Виктором Кравченко. Он ненавидел эти собрания, эти, как он называл, «говорильни», зеленой ненавистью.

— Правы были большевики, когда, помнишь, они говорили «гнилое меньшевистское болото». Вот здесь я как раз и убедился в этом.

Его тоже, надо сказать, вся эта компания довольно сильно не любила. За то, что он любил дорогие вещи, за то, что он любил хорошо одеваться, любил хорошо, вкусно поесть. Вспоминали, как он заказывал самые дорогие стейки и требовал приготовить их так, как он любит. Они никак не могли понять и часто спрашивали у меня, откуда у бывшего советского человека, да еще у бывшего члена партии такие буржуазные замашки. Они, несмотря на то что большую часть своей жизни прожили за границей, оставались неприхотливыми как в еде, так и в одежде.

Нас с Виктором Кравченко сближала наша общая глубокая ненависть не к советской системе, а к Сталину. Советская власть без Сталина для нас была приемлема. Коммунизм, он считал — как и я — это мираж, но был очень глубоко уверен, что коммунистический мираж лучше реального капитализма.

И это несмотря на то что его книга «Я выбрал свободу», написанная и изданная как раз в то время, когда популярность СССР была на самом высоком и опасном для Америки уровне, принесла ему колоссальныйуспех и материальное благополучие, которое не давало спать всем его завистникам. Да и нашим адвокатам, видно, вскружило голову, так как об этом буквально с момента нашего прибытия в США нам прожужжали все уши, — эти слухи, видно, и сбили с толку наших бывших адвокатов, и они решили опередить всех и заработать на нас такие же капиталы.