Чтение онлайн

— Да знаю, — перебил я и отмахнулся. — Проспал. Теперь не пойду вообще.

— В смысле — сегодня?

— И сегодня, и всегда.

— Оригинально.

— Не веришь?

— Ну почему же не верю? Верю. — Пожал плечами. — Балбес. Я тебе всегда говорил: балбес. Хотя, может, ты и прав. Ну давай открывалку, что ли? Не об рояль же открывать, а то могу.

— Все тебе дай да подай. Протяни руку-то, не отвалится.

Женька оглянулся, куда я указывал, увидел на стене ключ-сувенир и, снимая его с крючка, усмехнулся:

— Висит, будто чеховское ружье. — Наигранно сдув пыль, повертел, прикидывая, как им открывать, и патетически простонал: — О Боже, до чего ж мне надоели эти штучки в твоей хате.

— Зови меня просто Вова, — парировал я. — И хата не моя, не забывай на всякий случай.

— Прости, я не подумавши… — Он отковырнул от бутылок пробки, отбросил ключ. — Ну, просто Вова, из горла или как?

Я, молча, с ленцой вытащил ему из-за стекла серванта три разноцветных бокала.

Он ухмыльнулся:

— А третий зачем? Привычка? Где приобрел?

— Острота — слегка заплесневелая, — легко парировал я с тайным ликованием. — Третий — высшая тайна.

Но Женька, разумеется, не понял и наполнил два бокала.

Я пронзительно посмотрел ему в глаза:

— Может, у тебя в ушах бананы? Лей в третий, не жлобствуй.

Он с любопытством вскинул бровь, подумал, подумал, но опять не понял, усмехнулся.

— Ладно. Хоть я и не знаю пока твоей высшей тайны, наполним ее высшим смыслом. Истина в «Тархуне».

— Ты уверен? А чего ж они кричат — в вине?

— Кто? Где?.. — И даже прислушался, простак.

— Да пьяницы, — напоминал я, уже в открытую ликуя от другого, своего. — С глазами кроликов. «Ин вино веритас!» — забыл?

— А!.. — допер он наконец и, ни о чем более по моему виду не догадываясь, завыл, как все поэты:

И каждый вечер в час назначенный (Иль это только снится мне?) Девичий стан, шелками схваченный…

И в этот момент — а шаги я услышал чуть раньше — в дверях из прихожей появилась Травка, еще в моем халате, высоко подпоясанная, «шелками схваченная».

Женька изумленно выпучил на нее глаза и замолк.

— Здрасте, — сказала она ему. И — смущенно — мне: — Я думала, ты сам с собой… — И опять ему: — Извините… — И так же внезапно исчезла.

— Приходи к нам, ладно? — уже смеясь над Женькой, сказал я ей вслед, опасаясь, как бы она не истолковала чего-нибудь не так.

— Хорошо, — ответила она, удаляясь, и я успокоился: она пошла через коридорную дверь в нашу комнату, очевидно, переодеться.

— Кто это? — тихо спросил Женька, смешно-испуганно поведя в ее сторону глазами.

Я, ужасно наигрывая, тоже повел глазами и так же ответил:

— Не знаю!

— Как не знаешь?! — Женька обалдело посмотрел на меня и вдруг увидел, что я сверху не одет, и, наверно, сопоставив это с халатом на ней, хотя он вполне способен был и не заметить ни того ни другого, но тем не менее как будто что-то понял и обиженно обмяк: — Ну ты и га-ад после этого. Предупредить на мог?

— Извини, старик, не успел.

Он сокрушенно крутил и качал головой, потом — на юморе:

— Ну теперь-то хоть познакомишь?

— Еще чего!

— Ну кто хоть, откуда?

— Да я и сам еще не очень знаю. — И, озадачив его, не давая опомниться, велел, пока мы одни, выкладывать обещанные новости.

— Какие новости? — не понял он.

— Здоров живешь! Звонишь, интригуешь…

— А-а, — вспомнил он и смутился: хотел, видать, не говорить, не вспоминать, но пришлось. — Да новость, собственно, одна. У меня тут идея появилась. Очередная. Ну вот, шизую, понимаешь…

— Ну?.. — Я понимал пока лишь то, что очередная идея, очевидно, относилась к его поэтическим «шизам» (его же словечко, кстати), поскольку он поэт начинающий, конечно, ему еще и двадцати не стукнуло, хотя уже и печатался немного. Но разъяснений я так и не дождался. — И все?

— А что еще-то? Все.

Но меня-то на мякине не проведешь.

— Очень интересно, — сказал я. — Можно поздравить?

— Можно.

— Поздравляю.

— Спасибо… — Он делал вид, что легко игнорирует мою иронию, но тут-то я и увидел, что ему совсем не весело: что-то у него, видать, не склеилось.

— Ну рассказывай, рассказывай… — Я дал понять, что теперь вполне серьезно готов ему посочувствовать, если он захочет.

— Да что рассказывать, чего там, ладно… Ну раздолбали меня сегодня в одном месте… Наговорили, как обычно, кучу комплиментов, но в принципе — раздолбали. Подборку завернули… — И, мгновенно прокрутив про себя недавние свои перипетии, вздохнул и улыбнулся просветленно: — Ну и черт с ними, им же хуже. Зато у поэта родилась еще одна идея. Правда, боюсь, не по зубам. Но это видно будет…

Ну что ж, кто-кто, а я понимал и разделял его оптимизм. Главное — не падать духом, а сам себя не успокоишь — никто не успокоит.

— Значит, все, в общем, к лучшему?

— Должно быть. — Постучал по дереву.

— А какая идея-то, в чем?

— Идея — гениальная. А в чем — обойдешься. Еще сглазишь нечаянно. Потом почитаю, когда созрею. Пошизовать еще надо. Но главное — она родилась.

— Ну тогда давай… — С давней жаждой я потянулся к бокалу с «Тархуном». — За новорожденную.

— Стоп-стоп, — царским жестом остановил он меня, — подождем давай…

И только он сказал — из коридора вновь послышались легкие шаги, и к нам вошла уже переодетая, в свитере и джинсах, Травка (как же хорошо она во всем смотрелась!), с тонким намеком неся и для меня мою рубашку.

— У вас дочь? — с порога Женьке. — Поздравляю.

Женька чуть глаза свои не выронил от нового изумления.

— Дочь по имени Идея! — Я рассмеялся, взял свою рубашку и, одеваясь, продолжал: — И на него похожа, представляешь? Вот такой у меня друг-товарищ: простой, молодой, а на поверку — вишь какой? И дочь гениальна, и сам Евгений, а разве скажешь по нему?

— Ну хватит, хватит, — смущенно проворчал Хрусталик, не выдержав бремени славы. — Мы оба с тобой ребята, хоть куда, только все у нас еще впереди, к сожалению.

— Поздоровайся с дамой, деревня! — укорил я его, думая, что этим наша жестокая показушная перепалка и кончится.

Но не тут-то было. Смущенно-обаятельно шизуя глазами на Травку, Женька вдруг выдал:

— Извините, второй раз теряюсь, и все из-за этого типа. Вообще-то я тут уже пытался навести о вас какие-нибудь справки, но он как будто и не знает ничего.