Чтение онлайн

– Как-нибудь в другой раз.

Он развернулся, закурил и решительно зашагал к танцевальному залу. Телефон замолчал на пару секунд, а потом снова подал голос. Я автоматически ответила.

– Алло…

Я продолжала всматриваться в Элиаса, он больше не сутулился, как в первые дни по приезде, теперь он держался прямо – стал сильнее, выздоравливал. Способствовала ли этому жизнь в “Бастиде”? Или делало свое дело время? Или эта брешь, которую он упоминает в своем дневнике, понемногу затягивается? Рискну ли я надеяться? Сложу ли вместе слова, написанные обо мне?

– Ортанс… ты здесь?

– Да… подожди минутку.

Я побежала за Элиасом, позвала его. Он обернулся.

– Встречаемся завтра за кофе?

Он едва заметно усмехнулся:

– Нет… Матье ждет меня на участке к семи.

– Тогда до субботы.

– Будьте осторожны в Париже.

– Обязательно, – едва слышно пообещала я.

Я мотнула головой в сторону кофейного столика, на котором оставила телефон:

– Мне надо ответить.

Он кивнул и двинулся дальше. Я продолжила разговор с Эмериком, чувствуя легкую растерянность:

– Извини.

– Я не вовремя или что? У тебя голова занята чем-то совсем другим…

– Нет… я просто не ожидала, что ты позвонишь…

– Я в дороге, у меня сегодня были дела на выезде. Как ты поживаешь?

– Все в порядке…

– Уверена?

– Ну я же сказала! – Его настойчивость раздражала меня.

Я не хотела с ним говорить, с ним – не хотела. Мне нужно было, чтобы Элиас вернул меня в танцевальный зал, мне хотелось быть только с ним. Как такое возможно?

– Ты что-то от меня скрываешь?

– Нет… но…

Вот я уже и вру ему. Не стану же я выворачивать ситуацию наизнанку, ставить себя в положение политого поливальщика. Пришло время разобраться со своими чувствами, но я отказывалась делать это – опасалась, вдруг на меня свалится немыслимое и тогда мне покажется, будто я обманываю Эмерика. Я этого ни за что не сделаю. Просто не имею права. Не из соображений верности Эмерику, этот этап давно мною пройден. Ради самоуважения. В наших с ним отношениях не осталось никакой красоты, если предположить, что она когда-либо была, и не могло быть и речи о том, чтобы таким образом испачкать едва зарождающиеся чувства к другому. Вот только все эти мысли и чувства принадлежали мне и только мне, я не могла поделиться ими с Эмериком, поскольку он уже выбыл из игры, из моей игры.

– Но что?

– Я думаю, нам нужно меньше перезваниваться, точнее, тебе надо реже звонить мне… Я должна двигаться вперед, Эмерик.

– Ты больше не хочешь со мной разговаривать… Вот, значит, до чего мы дошли…

– Нет… А вообще-то да… Мне кажется, тебе это тоже нужно…

Он помолчал, и я почувствовала, что он сдается.

– Ты права… но мне трудно представить себе, что ты уйдешь из моей жизни.

– Привыкнешь.

– Все так странно…

– Не буду спорить.

Мой взгляд самым естественным образом перекочевал к танцевальному залу.

– Отпускаю тебя к твоей новой жизни…

– У меня еще нет новой жизни, Эмерик… Я двигаюсь вперед, и это все… И…

Я замолчала в тот самый момент, когда собиралась объявить, что опять могу танцевать, и вдруг поняла, что мне не хочется сообщать ему об этом. Это новость для Элиаса. Да, для Элиаса. Но не для Эмерика.

– И что?

– Ничего. Счастливого пути.

– Погоди! Но мы же все-таки можем повидаться, когда ты будешь в Париже? Я знаю, ты приезжаешь завтра.

– Не уверена, что это удачная идея…

– Я прошу тебя! Ты это нам должна!

Он до самого конца будет на меня давить. Ну да ладно, поддамся его последнему капризу.

– Хорошо. Но… я остаюсь здесь до конца лета, завтра только ненадолго заеду в Париж и вернусь.

– Ага… я это подозревал… Что ж, до завтра. Я позвоню тебе днем. Целую тебя, Ортанс.

Он отключился, не дав мне времени на ответ, и меня это устраивало. Я посидела несколько минут не шевелясь, потом поднялась с дивана и направилась к танцевальному залу. Во дворе я спохватилась. Что-то подсказывало мне, что Элиас хочет побыть там один. Мы с ним упустили наш момент, и теперь я была не готова посмотреть ему в глаза, причем сразу после разговора с Эмериком, о чем ему было известно.

В поезде страх вернулся, не заставив себя долго ждать. А ведь я отлично выспалась – в отличие от Элиаса, который, как я слышала, выходил на улицу около трех утра. Зайти к нему в комнату до отъезда я не успела. Оставив “панду” на парковке вокзала скоростных поездов в Авиньоне, я сразу почувствовала, что у меня подгибаются ноги, а к горлу подкатывает тошнота. Через полчаса поездки моему попутчику в соседнем кресле начала действовать на нервы моя неспособность усидеть на месте, не вертясь и не постукивая ногой. Я перебралась в вагон-бар, купила бутылку воды и стала пить ее мелкими глотками, чтобы не взбунтовался желудок. Я так и стояла, облокотившись о крохотный столик у вагонного окна.

Несмотря на то что стоять было неудобно, время бежало слишком быстро. Как будто я утратила чувствительность к физической боли. Мы двигались на север, солнце припекало уже не так сильно, и мне казалось, что я тускнею вместе с ним. Я не удивилась бы, если бы у меня снова заболела нога. Когда мы въехали в парижский пригород, я подумала, что вот-вот потеряю сознание. Я справилась с собой, удержалась от звонка Кати, хотя и дорого бы заплатила за возможность услышать ее нежный голос и пение цикад, которое она дала бы мне послушать. Но вот поезд остановился на Лионском вокзале, я ждала, пока вагон не покинут все пассажиры, и контролерам даже пришлось поторопить меня. На перроне меня оглушил шум, толпа. Я передвигалась в замедленном темпе среди спешащих, не обращающих друг на друга внимания парижан, вынужденных стремительно шагать, не глядя по сторонам, потому что все у них просчитано с точностью до минуты. Я вспомнила себя, еще совсем недавно бегущую, как и они, по платформе. Поэтому я решила не торопиться и попробовать не затеряться посреди всей этой суеты. Я спустилась на минус первый этаж вокзала, не ускоряя шаг, и села в поезд метро, который повез меня домой.

Я улыбнулась впервые за весь день, когда подошла к лестнице, ведущей на мой седьмой этаж. Протестировала свою лодыжку, поднимаясь на цыпочках легкими шагами. Физическая форма вернулась.

Дрожащей рукой я вставила ключ в скважину. Мне понадобилось какое-то время, чтобы набраться смелости… и открыть дверь своей квартиры. В нос ударил затхлый запах. Бросив сумку на кровать, я распахнула окно, мне нужно было продышаться, раздвинуть давящие на меня стены, почувствовать свежий воздух. Облокотившись на перила маленького балкона, я проинспектировала открывающийся вид на крыши Парижа и убедилась, что он все такой же красивый. Но какой же он серый! И как же быстро я заново привыкла к ярким краскам Прованса. Я не испытала особой радости от встречи со знакомыми домашними вещами. Скорее захотелось сложить некоторые из них в чемодан и отвезти в “Бастиду”.

Но первой моей задачей было схватить под раковиной мешок для мусора и заняться ванной. Я открыла шкафчик Эмерика и не сдержала ностальгического всхлипа, взяв в руки его гель для душа, духи, запасные джемпер и сорочку. Это было сильнее меня: я уткнулась лицом в его одежду, чтобы вспомнить знакомый запах. Но ощутила лишь легкое веяние прошлого. Наплевав на навалившуюся грусть, я все выбросила. Я обязана поставить последнюю точку в этой истории и, значит, избавиться от всего, что привязывало меня к Эмерику.