Одноклассницы
Шрифт:
Марина выставила вперед распадающуюся на части охапку лыж и лыжных палок на манер тарана. Однако Машков тут же ухватился за них и с силой дернул на себя. Марина полетела вслед и едва не упала, уткнувшись Машкову в грудь. То словно этого и ждал, схватил ее, подставил подножку и под дружное мальчишеское ржание повалил на пол вместе с лыжами. Теперь то Марина и сама выпустила их из рук, пытаясь вырваться. Машков же уселся на нее сверху и плотно сжал ее бедра коленями. Это называлось «зажать». На шум и улюлюканье из своего учительского закутка показался наконец физрук. Пацанов из спортзала как ветром сдуло. Хохот разнесся по гулким школьным коридорам.
«Придурки!» – зло бросила им вслед Марина.
«Сорокина, иди переодевайся. Следующий урок скоро начнется,» – пробурчал физрук и вновь скрылся за дверью.
Марина, красная как рак уже не только от занятий спортом на свежем воздухе, юркнула в раздевалку. Чертовы придурки! Они что все по очереди решили ее зажать? У Мамедова это получилось три месяца назад. Подкараулил одну в подъезде, козел. С тех пор она была настороже, стараясь нигде не оказываться с пацанами наедине. И когда увидела в своем подъезде Бузолёвскую рожу, опрометью выскочила на улицу. А потом торчала у подъезда, дожидаясь кого-нибудь из соседей. Теперь снова будут подначивать и дразнить: «Сорока – проститутка».
Впервые так называемое «зажимание» Марина увидела прошлой зимой. Даже не поняла по наивности тогда, что именно происходит. Четверка классных отщепенцев в том же неизменном составе за углом школы повалила прямо в снег тихую школьную дурочку Наташку Нюшину и по очереди зажала ее. Наташка, конечно, брыкалась. Но не так чтобы очень сильно. После всего просто встала, отряхнула снег и пошла. Марина наблюдала эту мерзкую картину из окна кабинета, где они с Бодровой (тогдашней соседкой по парте) мыли полы во время дежурства.
«Вот дура!» – прокомментировала случившееся Ольга.
Нюшина и в самом деле была дурочкой, с диагнозом. И в обычной школе ей, по большому счету, делать было нечего. Для таких как она существовали специальные. Наташку держали в общеобразовательной потому как была она тихой, безвредной, с туповатой блуждающей улыбкой на лице. Из нее и двух слов клещами нельзя было вытянуть. Её даже жалко не было. Не человек, а так – мебель.
А вот когда отщепенцы неосмотрительно решили зажать Бодрову, то сильно об этом пожалели. Показания о том, было или все-таки не было, расходились. Свидетелей не случилось. Очевидно было одно: Бодрова впала в ярость и накинулась на обидчиков, невзирая на их превосходящее число. Мамедов вышел из схватки с расцарапанной рожей и пламенеющим ухом, Шматков с разорванной курткой, остальные отделались крупным испугом. В ярости Ольга краев не видела. Свирепела и набрасывалась как бешеная собака. Больше с психованной они не связывались. Себе дороже.
На литературу Марина опоздала. К счастью, не одна. Сашка Свищева закончила лыжню еще позже. Училка русского и литературы снова бегала ругаться к физруку, что как вторник, так у нее из-за какой-то физры урок практически сорван.
Литература Марине нравилась. На ней зачастую можно было повалять дурака. Марина обычно читала под партой захваченную из дома книжку. Что-нибудь совсем не программное, интересное, вроде «Анжелики – маркизы ангелов» Анн и Серж Голон. Она так увлеклась в этот раз, что не заметила зловещей тишины, возникшей как-то внезапно и вдруг.
«Сорокина, что там у тебя?» – училка стояла на одну парту впереди и буравила взглядом ее стол, точно рентгеном. – «Давай сюда.» Прятать книжку было уже поздно, пришлось подчиниться. Татьяна Михайловна поджала губы, укоризненно покачала головой, мол «уж от тебя то не ожидала такого», и утащила книгу к себе на стол. На последней парте злорадно хихикнула Гусева.
На перемене пришлось извиняться, давать лживые обещания больше так не делать. Марина точно знала, что будет. И по глазам училки видела, что та ей ни на йоту не верит. Это просто игра такая: извинись, притворись, соблюди необходимые формальности и делай дальше спокойно все, что хочешь.
У Татьяны Михайловны – немолодой, усталой, тридцатилетней женщины, недавно вышедшей из второго декрета, Марина была на хорошем счету. Её сочинения на любую тему были лучшими в параллели. Стопку тетрадей с сочинениями, которую нужно было раздать на перемене, Марина получила от Татьяны Михайловны бонусом к «Анжелике – маркизе ангелов». Следующим уроком был русский язык в том же кабинете. Скандал вспыхнул вместе со звонком на урок.
«Не поняла!» – шумно возмутилась Бодрова, заглянув в тетрадь соседки по парте и верного вассала Сашки Свищевой. – «Почему у меня 4/3, а у нее 4/4?» Она отобрала у подружки тетрадь и с азартом почуявшей кровь гончей начала сравнивать содержимое.
«Ага!» – радостно заорала она минуту спустя, явно рассчитывая привлечь всеобщее внимание. – «Это вводное слово, балда. Ты запятую не поставила. А тут вообще речевая ошибка. Кто так формулирует, корова косноязычная?»
Схватив обе тетради, она бросилась к учительскому столу, словно Александр Матросов на амбразуру: «Татьяна Михайловна, почему у меня три, а у нее четыре?»
Сашка покорно поплелась следом, тоскливо глядя в спину подруги. Четверка по русскому была для нее редкостью. И сейчас она чувствовала, что эта птица счастья ее скоро покинет.
«Ольга,» – устало спросила учительница. – «Чего ты от меня хочешь? У тебя три ошибки, я не могу поставить тебе четыре.»
«А мне и не надо. Вы ей двойку поставьте. Смотрите, тут речевая, тут вводное слово без запятых, а тут две основы в предложении и опять нет запятой. Если Вы здесь ошибок не видите, я и к директору могу сходить,» – заявила Бодрова.
В этом Татьяна Михайловна не сомневалась. Как пить дать сходит. Таким как Бодрова дорогу лучше не переходить. Спорить с ней у учительницы не было никаких сил, да и авторитета на хватало. Татьяна Михайловна покорно отметила красной ручкой ошибки, исправила оценку в Сашиной тетради и отдала ее хозяйке. У той на глаза навернулись слезы. Бодрова же победно вскинула голову и коронованной императрицей прошествовала к своей парте. Следом семенила Свищева.
Татьяна Михайловна была слабаком и противостоять жизненным невзгодам не умела. Характер, видимо, был не тот. Дети чуяли слабину, точно акулы каплю крови за несколько километров. Авторитет учительницы русского и литературы давно находился где-то в районе плинтуса. Она была не чета другой «русичке», бывшей до нее, с классическим учительским именем Марь Иванна и таким же классическим учительским пучком седых волос на голове. Та была строгой, справедливой, но без самодурства, свойственного многим пожилым учителям. Её Марина обожала и, по мнению одноклассников, ходила у нее в любимчиках. Мария Ивановна как-то сказала, что у Марины врожденная грамотность. В отличии от уроков физры, здесь ей определенно «было дано». Периодически та вместо урока сажала Марину на заднюю парту и поручала проверять тетради. Это было нереально круто! У Марины руки по первости тряслись, когда, подсчитав количество ошибок в домашней работе, она выводила красной ручкой «2» в тетради Шматкова.
«Сорока, ты нафига мне парашу влепила? Совсем офигела? Проверяй нормально, а то в следующий раз огребешь,» – подобные претензии сыпались как из ведра. Марина устала объяснять, что если она не поставит за пять ошибок двойку, то Мария Ивановна доверять ей перестанет и проверять тетради больше не посадит. А потерять ее доверие Марина боялась больше всего на свете. На мнение остальных учителей о себе ей было плевать. Но в конце прошлого учебного года обожаемая Мария Ивановна вышла на пенсию. Вместо нее появилась вечно замученная жизнью Татьяна Михайловна. Марина иногда небезосновательно подозревала, что та и сама порой точно не знает, где нужно поставить запятую. Мария Ивановна появлялась только изредка, на замену, когда у новой «русички» заболевал ребенок. В такие дни Марина была счастлива.