Чтение онлайн

Его освободили другие зэки, отвели к Генке в прачечную, положили на скамейку и в назидание хорошенько выпороли крапивой.

Генка постоянно ждал Люську и готовился к встрече, как обычно готовился к каждой годовщине аварии на Чернобыльской АЭС. Из красного кирпича он выточил сердечко-кулон, выгравировал на нем розу и вязью — слова «помню, люблю». Покрыл сердечко лаком, приделал к нему самодельную цепочку и припрятал до поры до времени. Но каково же было его разочарование…Нет, не разочарование — трагедия, когда в назначенный день она не приехала. Он даже попросил одного вольняшку сходить в администраторскую и разузнать — не произошла ли какая ошибка. Но ошибки не было, просто не было Люськи.

В расстроенных чувствах он отправился искать Торфа. Генка шел мимо здоровенных загорающих на солнцепеке заключенных, чувствуя себя распоследним неудачником. У него захватило дух, когда он увидел, как один накачанный молодец, обритый под нулек, одной рукой выжимал две двухпудовые гири. Пот обильно тек с его загорелого до черноты лица, грудь блестела, словно латунная ручка, а зеваки — голова вниз-вверх, вверх-вниз, — затаив дыхание, наблюдали за его каторжной работой.

Торфа он нашел в столярном цехе — его только что назначили бригадиром пилорамщиков, и там он закрывал наряды.

Увидев Кутузова, Торф обрадовался и участливо поинтересовался:

— Ну что, однократка, у тебя опять стряслось?

— Люська не приехала, хотя обещала сегодня быть.

— От души сочувствую, — Торф вытащил из кармана свою волшебную мобильную трубку и протянул Кутузову. — Ты меня скоро совсем разоришь со своими семейными недоразумениями.

— Последний раз позвоню, а потом плюну и разотру.

Генка вышел из столярки и, уединившись за штабелями пиломатериалов, стал набирать номер. Он боялся, что не дозвонится, все-таки Рига находится неблизко….Однако с первой же попытки в трубке послышался отчетливый голос Люськи.

— Чего ты там, а не здесь? — повел Генка атаку. — Я жду, волнуюсь.

Люська молчала, словно моментально превратилась в глухонемую.

— Ну? — теребил он трубку. — Чего молчишь или язык проглотила?

— Ген, я тебе письмо отправила, — тихо проговорила жена, и его будто кипятком обдало. Он нутром ощутил всю безысходность. Но по инерции продолжал блекотать:

— Что, Люсек, я твое письмо вместо тебя буду трахать?

Как это у него выскочило, уму непостижимо!

— Оставь, Гена, свой развязный тон. В письме все написано, — холодом потянуло от ее слов. Ноги словно в ледяную купель ступили.

— Значит, так? — он на что-то еще надеялся, как надеется голова, отсеченная гильотиной… Он слышал сигналы, но продолжал говорить: — Значит так, Люсек, ты здорово вильнула задницей. Бог тебе судья, шалашовка…

Видно, по выражению Генкиного лица Торф понял, что где-то началась пуническая война. Он вернул трубку в карман рабочего халата и попытался ободрить Кутузова.

— В девяноста девяти случаях из ста жены в таких ситуациях уходят. Ты пойми, Геныч, мы для них отрезанный ломоть. Да и зачем тебе держать такую молодую, красивую женщину на поводке? Это глупо и унизительно. Пусть она хлебнет жизнь из своей посуды, сравнит меню, и, может быть, только тогда у нее в мозгах что-то переустроится.

— Да не в этом дело! У нас же Юрка — дитя Чернобыля. Атомной любви. Да и как это возможно? Это же вероломное нападение из-за угла…

— Подожди с отходняком. Еще меморандума в письменном виде нет, одни только словесные декларации, — перешел на шутливый тон Торф. — Может, она о другом, а ты о своем. Жди письма. И какое бы оно ни было, тверди одно: я зэк, я паршивый зэк, я сам виноват, что моя Люська осталась одна, и я не вправе заставлять ее меня ждать.

— Да не в этом же дело, черт возьми! Я ливером чувствую, что она связалась с этим коммерсантом Шорохом, о котором я тебе рассказывал. Такого предательства я не могу переварить.

— Какие дела, Кутуз! Этого фраера на колесиках мы всегда можем поставить на место, правильно? А вот что ты будешь делать с Люськой?

— Ладно, Семен, извини. Это слюни. В гробу я их видал. Она мне противна.

Торф смотрел на удаляющуюся прихрамывающую фигуру Кутузова и жалел его.

Буквально на второй день Генка получил письмо. Перед тем как распечатать, долго глядел на небо и слегка подрагивающими руками вертел конверт. Знал, что там приговор, и не спешил. И вообще хотел, не раскрывая конверта, сжечь письмо в кочегарке. Но какая-то сила заставила извлечь на свет Божий Люськино послание. Оно было короткое, как любое известие о капитуляции.

«Гена, дорогой мой человек, жизнь оказалась сложнее, чем можно было себе представить. Ты, надеюсь, не винишь меня в том, что с тобой произошло? Мы всегда были честны друг перед другом, и потому я не хочу скрывать от тебя, какие изменения произошли в моей жизни. Я встретила очень хорошего человека, который поможет нам с Юрой выжить в этом сумасшедшем мире. Ты мужчина, и тебе легче переносить жизненные неурядицы.Квартиру я оставила тебе и, если ты вышлешь мне доверенность, я приватизирую ее, и когда оттуда вернешься, будет где жить.

Юра повзрослел и больше не верит в твою командировку в Чернобыль.Пацаны все же рассказали ему, что ты осужден, и я, как могла, объяснила ему, что ты попал в тюрьму по ошибке, за правду, и он больше не спрашивает.

Мне с тобой было всегда хорошо, но в последние два года что-то между нами произошло. Ты стал другим, и, соответственно, я тоже. Ты еще довольно молод и найдешь себе спутницу жизни.

Не обижайся, пойми меня правильно. Твоя Люська».

Он вытер исписанным листком глаза, потом разгладил его и еще раз перечитал. «Все, приговор окончательный и обжалованию не подлежит, » — сказал вслух Генка и поплелся в свое учреждение.

В душевых кто-то плескался и громко разговаривал. Он зашел в каптерку и вытащил из тайничка полбутылки спирта. Размотал фляжку и позволил огненной жидкости ввинтиться в самое нутро. Через пару минут он понял, что нет на свете силы, которая могла бы его согнуть.

Он сидел на сбитых досках и читал Есенина: «Дорогая, сядем рядом, поглядим в глаза друг другу…»

Где-то поблизости слышались шаги и говорок зэков, но это его мало интересовало. Мир, открывшийся перед ним, был полнозвучный, красочный и очень гармоничный.

Он сходил за сувениром-сердечком, зажал его в руке, погрел и с размаху саданул об стол. На ладони осталось красное пятно, напоминавшее бутон розы.

Зато ночь прошла с «тематическими» сновидениями. Ему мерещилась Люська, а точнее — ее выдающаяся грудь под черным кружевным лифчиком. Он допытывался, отчего это она надела именно эту запчасть, а не другую? И, сорвав с нее бюстгальтер, принялся хлестать им ее по лицу. И кровь так же обильно фонтанировала, как тогда, в ресторане, когда он чиркнул по горлу Бычкова…