Одолень-трава
Шрифт:
— Нет, не приходилось.
— Жаль. Радонеж протекает совсем недалеко. Где-то в этих местах Сергий вел свою отшельническую жизнь… Ну, а уж «Видение отроку Варфоломею» Нестерова, конечно, знаешь?.. Здесь, в Абрамцеве, писано…
Маша рассказывала о первых знаменитых хозяевах усадьбы — Аксаковых, об известном меценате Савве Мамонтове, который уже в начале нынешнего века сделал Абрамцево чем-то вроде Дома творчества для многих и многих художников.
— В Абрамцеве подолгу живали и работали Репин, Врубель, Поленов, братья Васнецовы…
А Дементий слушал, и у него к чувству радостного волнения от близости Маши, от того, что она рассказывает ему, чего «в школе не проходят», примешивалось уже знакомое чувство горечи от сознания своего дремучего невежества. Ничего-то этого он не знает! И можно представить, какое распрекрасное мнение о нем складывается у Маши… Вот и опять получается, что он — из одного, а она — из другого мира.
Между тем Маша замолчала и, приостановившись, вдруг спросила Дементия:
— Я сказала: братья Васнецовы и подумала, а знает ли мой спутник второго-то брата? Того, что «Аленушку» и «Богатырей» написал, все знают, а чем знаменит второй, кто-то знает, а кто-то и нет.
— Твой спутник действительно о втором только понаслышке знает, — чистосердечно признался Дементий.
— Это не есть хорошо, как говорят немцы, но это еще полбеды, — Маша погасила улыбку и выдержала нарочито долгую паузу. — Беда, когда незнающий не спрашивает, не хочет узнать. Делая вид, что знает, хотя на самом-то деле не знает, он сам же себе закрывает дорогу к знанию. Так частенько говаривал мой отец. Конечно, не очень-то приятно, а порой и стыдно признаться в своем, мягко говоря, незнании, а если пожестче — невежестве. Но восточная мудрость на этот счет гласит: вопрос — стыд одной минуты, незнание — стыд всей жизни… Я бы на твоем месте, не в меру стыдливый друг мой, постаралась это запомнить на будущее: пригодится!
— Постараюсь, — односложно ответил Дементий.
Он понимал, что все сказанное Машей абсолютно правильно и сказано из желания ему же, дураку, добра. И в то же время то ли в шутливо-нравоучительной интонации, то ли в заключительном «пригодится!» ему слышалась тонкая, едва уловимая насмешка над его «мягко говоря, незнанием», и, значит, опять была потревожена любимая мозоль.
Должно быть, умная Маша заметила перемену в его состоянии и уже другим тоном сказала:
— Я выступила с длинной речью и, похоже, несколько утомила ваше превосходительство. Считайте, что речь эта за нынешний день была первой и последней… А вот и лес кончился. Скоро придем.
Дементий, в свою очередь, тоже уловил перемену в Машином настроении: ах, тебе не нравится, что нечаянно наступили на любимую мозоль? Что ж, я опять буду молчать или говорить о пустяках…
Ну прямо как на качелях: то вверх, то вниз. Только-только разговор начал налаживаться и опять — срыв-обрыв…
Дорога пошла круто вниз. Крутизна склона была такой, что по нему устроители туристской тропы проложили дощатую, с широкими ступенями, лестницу.
Дальше лежала просторная долина реки Вори, а на другом, тоже крутом ее берегу уже виднелось среди высоких, с огромными кронами деревьев само Абрамцево. Удивительно живописное место выбрал первый насельник усадьбы! Оно словно бы манит к себе, ноги сами шагают, не замечая того, что дорога пошла на подъем.
Все, что было потом, когда они пришли в усадьбу, запомнилось Дементию лишь отдельными картинами. Наверное, потому так вышло, что картины эти и в глазах, и в памяти запечатлелись свежо и ярко, а все, что происходило между ними, было несущественным и ушло в тень.
Вот стоят они перед домом-мастерской. Но это на табличке так написано, а перед ними Берендеев терем с высокой островерхой крышей и резным ажурным коньком, с расписными причелинами, кружевными полотенцами и затейливым крылечком. Стоят, дивуются: какой безграничной фантазией должен обладать художник, придумавший это сказочное чудо! И чудо-терем — не из сказки вообще, а уж точно из русской сказки: во всем нарядном праздничном облике здания, в каждой детали его декора проглядывают — лучше, наверно, сказать: звучат — мотивы русского деревянного зодчества. За незнанием имен мастеров мы зовем его народным. Впрочем, если бы и были удержаны в памяти отдельные имена, от этого оно все равно не перестало бы считаться народным — мастера-то были простыми русскими мужиками.
В архитектурном облике терема народное было представлено как бы в сгущенном и обобщенном виде. Художник, положив в основу народное, национальное, взял из него самое ценное, самое характерное, и это драгоценное довел до полного, радующего глаз совершенства. Может быть, в чем-то — в тех же фантастически переплетающихся причелинах, в резных балкончиках, в прихотливых изломах конька — есть некое преувеличение, вызывающее вместе с радостным удивлением еще и улыбку. Но это, надо думать, намек, напоминание о сказочном происхождении терема. (Недалеко от него стоит в лесной чаще рубленая избушка на куриной лапе — уж и вовсе не намек, а сказка в чистом виде.) Сказка же вся, от начала до конца, — преувеличение. Ну а там, где есть преувеличение, фантастика, нагромождение чудес, — там есть и улыбка: сказок с печальным концом, как правило, не бывает.
Терем стоял на зеленом, поросшем деревьями обрыве, круто спускающемся к Воре. И можно представить, как он смотрится издали, с того, более отлогого в том месте берега. Это вот ты знал, куда шел, как-то готовил себя к встрече и теперь смотришь на дом с одной, с другой стороны. Иное дело увидеть его вон с той тропинки или той дороги, что ведет на перехватившую Ворю плотину. Шел-шел человек, поднял глаза чуть повыше реки и — что за чудо-терем там среди столетних деревьев обозначился?! Уж не в сказочный ли какой лес я попал?!
— Между прочим, одним из авторов проекта этого терема был Аполлинарий Васнецов, которым ты не заинтересовался, — не без ехидства сказала Маша. — Он был великий знаток русской старины, написал много картин Москвы разных веков, от тринадцатого до семнадцатого. И, говорят, писал старину так, что ученые-историки не могли найти никаких неточностей…
Дементий был так увлечен созерцанием сказочного терема, что пропустил мимо ушей Машино ехидство — до того ли тут было! Он не только глазами, а всем существом впитывал в себя наивную красоту и мудрую простоту творения русских мастеров.
Рядом с избушкой на куриной ноге, посреди зеленой поляны, — белый храм. Он невелик снаружи, уж и вовсе скромен внутри и вместе с тем создает впечатление величия и праздничности. Крепко и уверенно стоя на земле, храм своими куполами устремлен в небо. Он как бы в миниатюре похож на многие знаменитые соборы и не похож ни на один. Если терем вобрал в себя то ценное, что было в народном зодчестве, — в каменном храме в той или иной форме нашли воплощение многовековые традиции национальной русской архитектуры. Во всяком случае, Дементию так казалось.
— И терем хорош, и банька занятна, а избушка на куриной ноге и вовсе сама на лист просится, — сказал он Маше. — И все же мне бы хотелось попробовать написать этот храм.
— Что ж, достойная мысль, — одобрила Маша. — Правда, я по малодушию хотела заняться избушкой, как-никак полегче, но если ты… Сделаем так: оба пишем церквушку, а потом посмотрим, сравним, что и как у нас получится. Интересно! Только чур: пока не закончим, друг к другу не подходить, не подсматривать и даже ни в какие разговоры не вступать. Лады?