Чтение онлайн

Душа Радости летела к Солнцу, омытая чистым июньским дождем. Громадное облегчение испытывала она, облегчение и долгожданный покой. В преддверье грозящей Москве беды Душа Радости знала: отныне спасенье возможно! Ведь надежда ее, Скучун, уже сделал первый шаг на пути преодоления Зла. Его первая, неумелая попытка зарифмовать свои мысли, однако СВОИ и ничьи другие это и был тот «ключик», которым открывалась «дверца» — путь к освобождению от книжной болезни!

Творя новый мир, воплощенный в слове, Скучун мог изменять ход земных событий, предугадать их и напророчить, ведь отныне принадлежал он к тем избранным существам, которые в своем творчестве — даре сил Света — передавали на Землю благую весть из высших миров…

Душа Книги, полная сил и света, сливаясь с промытыми облаками, вальсировала в поднебесье. Она купалась в свежей, росистой влаге облаков, которые из пепельных стали белыми.

И облака, вовлеченные в ее стихийный танец, мчались над Москвой все быстрей и быстрей…

Зной измучил Москву. Не успев насладиться прелестью лета, город уже обессилел от непривычной жары. Близился вечер, но Солнце палило люто, совсем по-южному. И три кольца — бульварное, садовое и окружное — сжимали Москву тремя огнедышащими обручами. Водители, совершенно одуревшие за день от бензинных паров, сигаретного дыма и гари, проклинали «час пик» на чем свет стоит и безнадежно сигналили, стремясь продвинуться в дорожный пробке хоть на корпус автомобиля. Машины запрудили бульвары; заторы на Страстном, Садовом кольце и 1-й Брестской были столь печально знаменитыми, что опытные автомобилисты старались избегать этих улиц в такое время. Газировка в городских автоматах к концу рабочего дня заканчивалась, за мороженым вытягивались устрашающие очереди, — впрочем, москвичей очередями не остановишь, — и многие прерывали свой торопливый бег по корявым, раздрызганным тротуарам, чтобы пристроиться в хвост толпы у какого-нибудь невзрачного киоска.

Из комиссионного магазина на бывшей улице Горького, вышел молодой человек весьма респектабельного вида в дорогом импортном костюме, ладно сидящем на его высокой статной фигуре. Под мышкой он нес белоснежный хрустящий сверток. Идти-то было недалеко: поигрывая ключами от машины, он миновал магазин «Книги», затем угловой «Школьник» у троллейбусной остановки и свернул налево за угол — во 2-й Тверской-Ямской переулок, где его поджидал новенький, зеркально сверкавший «Москвич» последней модели.

Толпа, стоящая за мороженым, запрудила весь тротуар. Элегантный молодой человек, пробиваясь локтями, брезгливо поморщился и постарался не дышать: на такой жаре от многих попахивало отнюдь не французскими духами…

С облегченьем откинувшись на упругое сиденье автомобиля, этот московский «денди» [8] включил кондиционер и улыбнулся, ибо взор его упал на соседнее сиденье. Там лежал букет роз — трепещущих, перепуганных собственным совершенством, пунцовых роз «Кардинал»! Розы задрожали еще сильнее, когда молодой человек взял их в руки, мечтательно поднес к лицу и вдохнул аромат, как видно, вспоминая о ком-то, а затем, сладко потянувшись, небрежно швырнул букет на пустое сиденье… Вслед за розами туда же полетел и хрустящий сверток.

Неожиданно расхохотавшись, денди нажал кнопку магнитофона, и прозрачная, прохладная мелодия полилась из стереодинамиков. Он включил зажигание, машина плавно двинулась с места и приостановилась у поворота направо, на 1-ю Тверскую-Ямскую. Пробки здесь уже не было, машины летели на полной скорости, все стекла в них были опущены, и в салонах взвихрялись взбодренные скоростью воздушные потоки.

Не трогаясь с места, мужчина обхватил обеими руками руль и улегся на него, вглядываясь в проезжающие мимо автомобили. Он что-то еле слышно нашептывал, злорадно улыбаясь одними губами. Улыбка у него была неприятная, а глаза пустые и холодные. Наконец, взгляд незнакомца остановился на пожилом и, видно, очень уставшем водителе серой «Волги»… и тут что-то произошло.

Пожилой водитель вместо тормоза случайно нажал на газ и врезался в отходивший от остановки троллейбус. А водитель зеленого «Запорожца», едущий вслед за «Волгой», чтобы избежать столкновения, резко крутанул руль вправо и, вылетев на тротуар, вломился прямо в стеклянную витрину «Школьника». Визг тормозов, крики и звон бьющегося стекла огласили всю улицу. К месту происшествия со всех ног бежал постовой, послышалось: «Врача скорее, вызывайте „Скорую“!»

А молодой человек, удовлетворенно кивнув, мгновенно вырулил перед замершим потоком машин в крайний левый ряд, прибавил скорость и сгинул… Номеров на его машине не было.

Тверской бульвар изнывал от жары, но деревья его, поникшие от нещадного Солнца, все же давали немного прохлады и тени.

На скамеечке у центральной аллеи примостился, закинув ногу на ногу, спортивного вида старик лет под семьдесят в кроссовках и модной майке. На лоб у него была низко надвинута сетчатая кепочка с длинным козырьком. Прикрыв глаза, он глядел на прохожих, на суетливо чирикавших воробьев у скамейки напротив, где энергичная бабушка с маленьким внуком кормила их свежей булкой. Поджарый старик сцепил ладони на животе и, выстукивая ритм подушечками пальцев, высвистывал какой-то марш, вытянув дудочкой тонкие бескровные губы.

К театрам, расположившимся по обе стороны бульвара, уже стягивалась нарядная публика, хотя было еще совсем светло, и сумерки даже не думали подбираться к Москве.

Вот мимо скамеек прошествовали иностранцы, свежевымытые и беспечные, обремененные из всех мыслимых на земле забот лишь своими сверхчувствительными фотоаппаратами… Прощебетала стайка причудливо одетых юных созданий, что явно выпорхнула из подъезда театрального института, расположенного неподалеку — в Собиновском переулке. На девицах были немыслимые разномастные шляпки, все были очень стройненькие, раскованные и смешливые, и все шалили и валяли дурака, несмотря на жару. Единственный в стайке юноша вдруг выступил из девичьей компании, остановился посреди аллеи, и, сдвинув шляпу на затылок, одарил бульвар звучанием своего сильного и волнующего голоса.

«Паду-у ли я стрелой пронзе-е-нны-ый…» — послышалось в самом центре Москвы. Звонким хохотом сопроводили спутницы его вдохновенное соло. Казалось, даже зной немного ослабел, щадя веселую, полную молодых, свежих сил ватагу студентов…

Спортивный старик в кепочке, сидящий как раз напротив и наблюдавший эту сценку, хрустнув суставами, крепко сжал пальцы, приподнял набрякшие от зноя веки и встретился взглядом с юным тенором, распевающим арию Ленского посреди Тверского бульвара.

Юноша внезапно осекся, будто подавился звуком собственного голоса, пошатнулся, как от удара, и в растерянности уставился на хохочущих однокурсниц, которые принялись тормошить его и требовать продолжения. Видимо, наш Ленский попытался выполнить их настырные просьбы, но издал лишь какой-то нелепый квохчущий звук, от которого девицы прямо-таки за животики похватались. Он же, встревоженный и разозленный, надвинул шляпу на лоб, грубо оттолкнул ближайшую из подруг и, круто развернувшись, направился к переходу, выводящему с бульвара прямо к мрачной громадине нового МХАТа.

Сухощавый старик, неспешно поднявшись, последовал за ним, распугав голубей, слетевшихся к ногам хлебосольной старушки. А ее карапуз отчего-то страшно испугался взгляда белесых, пронзительных глаз человека в кепке… Тяжело и не по-детски неуклюже плюхнулся он на землю, — наверное, подвернул ножку, огласив Тверской отчаянным ревом.

А незадачливый обладатель волнующего тенора в это время уже перешел на другую сторону и двигался вдоль служебных подъездов затихшего МХАТа к улице Неждановой. Там жила известная на весь мир престарелая примадонна, которая давала ему уроки пения. Он был обескуражен, подавлен и раздражен. Еще бы: так позорно дать петуха в самом центре Москвы… Да такого с ним никогда не бывало! В голову, конечно, лезли самые мрачные мысли.

«Заболел я, что ли?.. Может, связки перетрудил? Да уж, докатился — проорать эдаким петушком, да еще перед Любкой… нет, тут что-то не так! Ведь когда она рядом — соловьем заливаюсь… Просто глупость какая-то!»

Молодой человек шел, страшно опечаленный, потерянный и полубольной. Приближаясь к Неждановой, он подумал, что хорошо было бы сейчас зайти в церковь. Заторопился, почему-то боясь оглянуться, словно мог увидеть там, позади, нечто пугающее. Этот внезапный его страх был вполне безотчетным: солнце все еще накаляло землю, хотя по времени уже давно наступил вечер, кругом было полно народу, и ничто не предвещало беды…