Одолень-трава
Шрифт:
Звезды читали в его душе и безумные мечты, и бессонные ночи, которые проводил он над книгами, и его устремленность к высокому тайному знанию… И, почувствовав его искренность, соткали бесплотный лучистый мост, восходящий перед ним прямо в небо!
Юноша, зажмурясь, ступил на этот блистающий мост, потом осмелел, открыл глаза и двинулся все выше и выше, к самым вратам небесным, сжимая ключ духов в дрожащей руке. Звезды обступали его.
— Не бойся! — поддержала его Голубая Звезда.
— Не оборачивайся, — посоветовала Зеленая.
— Все забудь… — приказала Серебряная Звезда, и с ног до головы залила юношу потоком огнистых лучей.
И юноша уходил все дальше и дальше в ночное небо, понимая, что скоро достигнет места, где времена исчезают, сливаясь с вечностью. Он уже чувствовал близость тех тайных врат и, наконец, увидел тот самый замок, куда должен был вложить свой заветный ключ.
— Все забудь! — напомнила ему Серебряная Звезда. — Я вижу, ты еще не забыл ту сирень, которую вы сажали вместе с отцом, когда ты был маленьким, китайские фонарики в детской и полосатого котенка, будившего тебя по утрам! Ты не забыл о маме, которая так любила петь и рассказывать сказки и, смеясь, успокаивала тебя, когда ты плакал…
Юноша замер на месте с ключом в руках. Что-то творилось с ним непонятное: он задрожал, зарыдал и… обернулся. И в то же мгновение полетел вниз, на Землю.
Долго-долго не открывал глаз юноша, никто не знает, сколько времени лежал он на талой весенней земле, все еще сжимая в руке свой ключ. Когда очнулся увидел, что лежит около своего дома. А золотой ключ пустил корни в набухшую землю и прямо на глазах превратился в нежный весенний цветок! С тех пор цветок этот всегда распускается по весне первым, потому и зовут его первоцвет.
Скучун любовно разгладил помятые желтые лепестки. Его слушатели молчали, думая каждый о своем.
— Посмотрите, — Скучун говорил медленно, перемежая свои слова долгими паузами, — все складывается одно к одному, как звенья цепочки: и моя книжная болезнь, и эта легенда, и тайный знак — первоцвет, подаренный Девой-птицей, и весть о том, что ключ от Вещего Леса — в молчании… Для меня теперь все прояснилось…
— А вот мне, например, ничего не ясно, — перебила его Ксюн. — Что же все это значит, Скучун? Не томи, объясни по-человечески!
— Мысль! Вот наш поводырь: наша собственная мысль!
— Как это? Бред какой-то…
— Ну а я начинаю кое-что понимать, — сказал Старый Урч. — Помнишь, Ксюшечка, когда ты отправилась в книгохранилище выручать Скучуна, я говорил тебе, что мысль — это огромная сила, которая создает все, что нас окружает…
— Да, это именно так, — подтвердил воодушевленный Скучун. — Мысль о Лесе сама приведет нас к нему, только для этого мы должны позабыть обо всем, кроме Леса, и стремиться к нему всем своим существом! Наши мысли повлекут нас сами собой, все будет зависеть лишь от того, какие они… Мысли, порожденные обыденными привычками, будут грузом притягивать нас к земле и не позволят душе преодолеть границу магического пространства, не допустят нас к Духу Леса. К нему попадет только тот, чья жажда иной, высшей жизни окажется сильнее земных привычек и помыслов…
— Теперь я понимаю, — догадалась Ксюн, — что Дева-птица дала тебе примулу, надеясь, что ты вспомнишь легенду и, поняв ее скрытый смысл, найдешь в ней ключ к Духу Леса… Как ты говоришь: путь к нему — в наших мыслях о нем? Только вот как же не думать ни о чем, кроме Леса, если мыслей в голове целый ворох…
— Да уж, — покачала головой Кутора. — Вот так задачка! И что же, нельзя даже о сладеньком помечтать?!
— Ни-ни… Кутора, детка, постарайся понять: одна ошибка — и конец всему… ни Леса, ни Москвы, ни Личинки…
Скучун был весь наэлектризован от волнения. Ксюн ойкнула, ужаленная искрящимся трескучим разрядом, когда дотронулась до его носа.
— Так… — Скучун оглядел всю компанию. — Давайте решим, идете вы дальше или нет — это становится опасным. Тени бродят кругом, мне все время мерещится, будто кто-то невидимый смотрит на нас.
— Идем, конечно, идем, — ответил Урч за всех. — Отступать теперь, когда ты решил головоломку, уж вовсе глупо…
— Ну тогда запомните, братцы: никаких посторонних мыслей. Ни-ка-ких! Думать только о Духе Леса, о том, что мы идем к нему на помощь. Разговаривать не будем — слова собьют нас с толку… Мне кажется, мы сами почувствуем, когда цель будет близка.
Все присели на дорожку, а потом направились в глубь приютившего их лесочка, как вдруг позади послышался шум, треск валежника, и взорам наших путников явилось совершенно необычное, запыхавшееся существо.
— Стойте! — возопило оно. — Я из города.
Глава XII
Вновь прибывший, пожалуй, напоминал пеликана, только голова у него была слишком крупная, не пеликанья, и форма клюва другая. Торопливо переваливаясь на перепончатых лапах, он бежал, сложив сзади тяжелые крылья, которые подскакивали на спине, точно громоздкий рюкзак. Выражение круглых растопыренных глаз бегуна было удивительно доброе и доверчивое, курносый клюв заворачивался кверху пятачком, а голова на изогнутой шее то и дело заваливалась куда-то набок…
— Фу-у-у, еле догнал! — Странноватая птица, обогнав наших путников, брякнулась на траву и никак не могла отдышаться. — Ну и гонка, доложу я вам… Значит так, меня зовут птица Жирник, а живу я в Москве, во Введенском переулке, в одном милом особнячке, прикидываясь деревянной фигуркой, сидящей на лестнице! Конечно, (как вы и сами уже догадались), на лестнице я посиживаю отнюдь не всегда, иногда меня отпускают порезвиться на волю. Но об этом как-нибудь в другой раз…
Так вот, у нас там в Москве ужас что творится! Совет Четырех разрушил равновесие всех стихий и наслал на людей мрак и злобу. Даже московская земля стала злющая: корежит асфальт, то и дело проваливается в какие-то ямы дурацкие, дома обрушиваются на глазах, грязища кругом, в общем, кошмар! А люди-то, люди: души злобные, отяжелевшие и совсем не летают! И все шастают кругом и шастают, будто ищут чего-то, а чего, сами не знают… Замучились, запутались, город давит на них, душит и задыхается сам, а Совет Четырех всему этому страшно радуется, потому что ему только того и надо!
Что-то я еще сказать-то хотел… Да! Послала меня к вам Саламандра, ну, та, что живет в особняке на Спиридоновке. Она говорит, вы ее знаете… Сама она охраняет Личинку — боится бросить ее одну, когда вокруг такое творится.
Так вот, Саламандра велела мне — мол, беги и сообщи поскорее: силы Зла стремятся доказать, что их власть на Земле вечна и безгранична. А больше всего они хотят, чтобы все думали, будто сила их равна силе Света… Но Саламандра очень просила передать, чтобы вы не пугались: Совет Четырех вовсе не вечен! Он может быть побежден! Вот!.. Слушайте, а у вас попить ничего нету?
Все это Жирник выпалил прерывистой скороговоркой, торопливо сглатывая слюну. Глаза у него от усталости были совсем очумелые, под ними набрякли мешки ороговевшей бугристой кожи, — еще бы, мчаться без передышки из самого центра Москвы…
Ксюн, тихонько подойдя к Жирнику, стала осторожно поглаживать его морщинистый лобик, и клюв, и как-то неловко повернутую набок шею.
— Нету у нас водички, надо бы отыскать речку или озерцо какое-нибудь. Как вы замучились, бедненький, — ворковала Ксюн. Остальные никак не могли прийти в себя от изумления.