Чтение онлайн

Неужели хотят облагодетельствовать армию введением нового рода оружия, допустим, весьма почтенного, как, например, ланцет, которым вскрываются нарывы? Что касается военных врачей, то, опросив некоторых из них, я убедился что и среди них далеко нет общего сочувствия предполагаемой реформе. И врачи военные в большинстве изумлены реформой. Правда, среди военных врачей могут найтись легкомысленные господа, равнодушные к своей специальности, но которым хочется пройтись по Невскому «этаким, черт возьми, настоящим генералом» с лихо закрученными усами, но ведь это едва ли серьезный довод в пользу реформы. Во всех существенных отношениях военные врачи поставлены уже на военную ногу. Что касается воинской дисциплины, то они носят военный мундир, для нижних чинов почти неотличимый от офицерского. Им так же солдаты отдают честь, как и офицерам, и в офицерских собраниях военные врачи, как люди ученые, пользуются ничуть не меньшим, скорее большим уважением, чем соответствующие офицерские чины. Получая письма со всевозможными жалобами на язвы, терзающие армию, ежедневно встречаясь с военными чинами, мне не приходилось слышать о сколько-нибудь заметных неудобствах теперешнего положения военных врачей. Правда, в глубокой армии врачи жалуются на чрезмерное подчинение полковым командирам, которые ничего будто бы не понимают в медицине и прямо игнорируют иные требования военно-медицинского персонала. Допустим это. Но что же изменит в данном случае переименование врача из коллежских советников в подполковники? Едва ли полковые командиры сделаются от этого сведущее в медицине. <…>

Есть еще важное неудобство для врачей — быть офицерами. Как же быть тогда с частной практикой? Ведь все военные врачи, пока они чиновники, без всякого стеснения ездят с визитами к купцам, священникам, дворянам, мещанам, поднимаются иной раз на чердаки, опускаются в подвалы, и везде в благодарность за посещение получают посильный гонорар. Прилично ли офицеру, хотя бы и врачу, собирать полтинники и трехрублевки и этим способом поддерживать свое благородное состояние? Может быть, с философской точки зрения, это прилично, но, мне кажется, пройдет еще немало времени, прежде чем традиции старого офицерства примирятся с этим. В теперешнем демократическом обществе все терпимо. Прирожденные князья служат актерами под предлогом искусства, снисходя иногда до весьма унизительных ролей. Дворянин Дуров приобрел знаменитость на амплуа клоуна. Но во всей невообразимой смеси сословий и профессий до сих пор держится, как некий Гибралтар, замкнутый и неприступный класс — офицерский корпус. Нужды нет, что он пополняется теперь лицами всех сословий, — все же до самого последнего времени тут действует как бы орденский цикл понятий, предания далекого рыцарства, которые погасить опасно. Ничего не стоит дунуть и загасить огонек этого передаваемого из рода в род благородства, но вот вопрос: не погасла бы с ним и та чудотворная сила, которая заставляет людей идти на смерть? Величие духа зависит не только от бесспорных истин. Оно в сильнейшей степени зависит от спорных истин, называемых предрассудками. Казалось бы, что дурного, если офицер женится на крестьянке, или пашет землю, или показывает фокусы в цирке? Ничего дурного, но это не принято и считается неприличным. Слово «неприличие», как все чувствуют, далеко не бессмысленно. В корне почти так называемого общественного предрассудка лежит глубоко уважительная потребность. <…>

За долголетнее стояние за прилавком купец получает дворянский герб, но офицер, которого заметили за прилавком, рискует потерять службу. Нужно ли уважать эти предрассудки? Следует ли их поддерживать? Мне кажется, если мы уважаем акустику в концертных залах и освещение для картин, то нужно уважать и условия, сложившиеся в офицерском корпусе. Это те психологические основы, на которых он развился. Упраздняя их, вы покушаетесь более чем на тело — на самую душу рыцарства… Разрешите монаху заниматься некоторыми почтенными занятиями, например, хотя бы той же торговлей или актерством — и посмотрите, много ли останется от духовного престижа.

Донельзя странный проект превращения врачей в офицеры ничем не объясним иным, кроме повальной демократической волны, смывающей понемногу все древние органические различия и смешивающей все принципы в одну кашу. Говорят: почему не быть врачам офицерами, если есть офицеры — инженеры или морские инженер-механики? На это замечу, что военные инженеры ведут крепостную оборону, они работают на позициях, иногда под огнем неприятеля, они командуют солдатами в трагический момент, когда и солдаты, и они сами каждую минуту могут быть убитыми. Морские инженер-механики командуют матросами в разгар боя и вместе с кораблем рискуют быть взорванными или убитыми. Офицеры-инженеры и инженеры-механики, как и военные судьи, получают военное воспитание, они проходили когда-то солдатский курс. Спрашивается, проходят ли военное обучение медицинские студенты и с кем когда-нибудь сражаются военные врачи? По самой природе их занятий медики должны быть вне боя. Обыкновенно под покровительством Красного Креста врачи находятся в полосе, нейтралитет которой признается неприятелем. Какие же это офицеры, если они никогда не сражаются и даже не берутся в плен? Ведь если врачей назвать офицерами, то по тем же основаниям и военных священников следует производить в полковники и генералы. Священники (а равно и военные капельмейстеры) даже предпочтительнее, чем врачи, имеют на это право, ибо иногда участвуют в сражениях, как было, например, под Тюренченом.

Не составляет ли вообще фальсификации эта претензия покрыть офицерским мундиром то, что безусловно несовместимо с офицерским призванием? Говорят: лет пятьдесят назад у нас были офицеры-лесничие, офицеры-путейцы, и ничего худого от этого не вышло. Очень худого, конечно, не вышло, однако ничего и хорошего, иначе с этих штатских должностей не сняли бы офицерского звания. Ничего хорошего не вышло от привлечения офицеров на интендантские должности, как вообще смешение стилей никогда еще не давало сколько-нибудь сносного результата. Говорят: офицерский корпус выдвинул множество блестящих деятелей на всех ступенях государственной и общественной службы, и до сих пор наши лучшие администраторы — из военных. Совершенно верно, но, может быть, у нас оттого и упала армия, что все талантливое и сильное расхищается на гражданские должности.

Да и вопрос не в том, к чему способны офицеры, а способны ли врачи быть офицерами. Офицерское звание, бесспорно, пригодно для множества штатских служб, где требуется дисциплина, строгое сознание долга, мужество и порядочность. Достаточно ли, однако, быть врачом, чтобы быть и офицером? Офицерство как рыцарство: оно воспитывается культурой профессии и культурой рода. Как нельзя переименовать лошадь в корову, так нельзя произвольно переименовывать органические, в веках сложившиеся типы. Священник должен осуществить свое звание, врач — свое, офицер — свое. Бумага, конечно, все стерпит, но спрашивается, кому полезна бессмыслица, продвигаемая нашей канцелярской бумагой в жизнь?

В прошлом году в статьях «Маниловщина в армии» я писал о крайне вредном антивоенном течении в наших военных сферах. Некоторые почтенные генералы стараются привить солдатам гражданские профессии, земледелие, сельское хозяйство, отнимая для этого даже часть драгоценной краткосрочной службы. Те же генералы пишут «памятки» солдатам, стараясь внушить не память о военном призвании и военном долге, а сведения о том, как возить навоз и копать картофель. Великое военное искусство настолько теперь не в почете у нас, что им, видимо, тяготятся даже некоторые полководцы, всей мечтой своей живущие в идиллии мирной жизни. Безотчетно и с разных сторон идет рассолдачивание солдата, обмещанивание армии. Мне кажется, проект о переименовании врачей в офицеры принадлежит тому же течению. Первым следствием реформы собственно для офицерского корпуса явится наплыв в офицерство штатских товарищей, не прошедших ни военной школы, ни военного воспитания. Под офицерским мундиром в значительной части офицерства явится вполне гражданская психология, гражданская душа. Это не может действовать на дух остального офицерства иначе, как разлагающе. Ведь навсегда, на веки вечные, останется пропасть между военным героизмом и мирною заслугойОфицер всегда должен чувствовать, что он герой, или он ничто, — врач же этого не чувствует, как не чувствуют интендант или капельмейстер. Офицер только тогда и офицер, когда он рыцарь — без страха и упрека, человек сильнее смерти. Гражданские же люди — врачи, музыканты, техники и пр. этого мистического освящения смертью не имеют. Офицер должен знать, что он есть жертва, приносимая за отечество, и первая жертва среди предводимых солдат. Врачи же и другие штатские служащие никакой личной жертвы не приносят. А именно в ней — центр всего военного очарования, всей поэмы войны.

А. Дрозд-Бонячевский. «Поединок» Куприна с точки зрения строевого офицера

Каждый из нас, военных, наблюдая общественную жизнь, прислушиваясь к разносторонним мнениям, следя за литературой и прессой, к величайшему огорчению должен был убедиться, что между нациею и армиею, безусловно, существует рознь, которая подчас переходит даже в глухую вражду и взаимное недоверие. Ужаснее всего, что эта враждебность к армии замечается не только со стороны каких-нибудь крайних левых, которым на руку этот симптом государственного разложения, но зачастую проявляется и со стороны вполне умеренных элементов.

Доказывать наличность этого грустного факта примерами нахожу излишним, так как, повторяю, что каждый, при самой скромной доле наблюдательности, мог убедиться в этом; кроме того, в дальнейшем изложении я буду принужден обращаться к этим примерам. Причину этого безотрадного явления в жизни нашего отечества, мне кажется, прежде всего надо искать в упадке общественной дисциплины вообще, символом которой является всякая благоустроенная армия. Вполне понятно, эта армия в своей непоколебимой мощи озлобила своевольных «прогрессистов», достаточно зарекомендовавших себя полной разнузданностью и некультурностью. Как следствие этого против ненавистной силы было выдвинуто оружие в лице подпольной пропаганды, в которой простой народ натравливается на войско, солдаты на офицеров, а последние на правительство. <…>

Враги целости армии, понимая все значение подобного настроения общества, не преминули воспользоваться им, чтобы еще больше обострить это озлобление, не гнушаясь никакими средствами, чтобы возможно сильнее дискредитировать офицера в глазах народа и общества. <…>

Отчасти причина отчужденности офицера от общества кроется и в том, что он по своему положению не может примкнуть к той или другой политической партии, а должен твердо держаться основных принципов службы. Такое изолированное, как бы безразличное положение к жизненным вопросам народа возмущает и озлобляет известную часть общества, не понимающую глубокого смысла внепартийности офицеров, и награждает их нелестными эпитетами тупых рутинеров, бессмысленных исполнителей мертвых параграфов службы и т. п.

Ко всему этому надо прибавить, что по исстари вкоренившемуся представлению нашего темного простолюдина, военная служба не только портит народ, но «рекрутчина» является какой-то каторгой, суровой, беспощадной тираниею!.. Ясно, что при таких условиях, народ легко реагирует на агитацию, направленную против армии и особенно офицеров-мучителей.

Из всего сказанного легко можно заключить, что примирение общества с армиею, если не всецело, то в громадной степени зависит от корпуса офицеров. Перевоспитать общество и народ — дело сложное и трудное, требующее продолжительного срока и, быть может, даже грандиозных государственных реформ; более легкое и безусловно неотложное дело — это перевоспитать самих себя, сделаться тем, чем каждый офицер должен быть.