Чтение онлайн

Работа в “Мастерах науки” подарила мне счастье встречи с Энтони Читэмом, который вместе с Джоном Брокманом и придумал эту затею. Мы с Лаллой познакомились с Энтони на вечере, посвященном запуску книжной серии, на Челтнемском литературном фестивале – и до сих пор в дружеских отношениях с ним и с его замечательной женой, литературным агентом Джорджиной Кейпел. Мы провели не одни выходные в их идиллическом доме в Котсуолдских холмах, наблюдая, как солнце заходит над кустами роз, а на другой день – любуясь лесом, который Энтони посадил в знак веры в будущее. В одну из таких встреч, проходивших среди склонов из золотого камня юрского периода, другая гостья, Кристина Одоун, смелая в высказываниях и убежденная католичка, за ужином изо всех сил старалась завязать со мной перепалку; впрочем, мы оба были настроены друг к другу благодушно, но так ни к чему и не пришли – и, видимо, никогда не придем, разве что спор посмертно разрешится в ее пользу, что крайне маловероятно.

Мы с Лаллой как раз были у Читэмов в выходные после публикации “Реки, выходящей из Эдема”; это было летом 1995 года. Энтони, как обычно, отправился на рынок неподалеку, чтобы купить к завтраку воскресных газет, и, развернув “Санди тайме”, мы обнаружили, что моя книга – точнее, наша книга: Лалла нарисовала иллюстрации, а издательство Энтони стало тринадцатым членом кооператива – вошла в список бестселлеров под первым номером. Не помню, откупорил ли Энтони шампанское на завтрак – вполне возможно, учитывая присущую ему кипучую щедрость.

“Река, выходящая из Эдема” была опубликована вскоре после смерти моего дяди Кольера, младшего из братьев отца – они с отцом были похожи. Я посвятил книгу его памяти:

По общему мнению, он был блестящим преподавателем – остроумным, доходчивым, обладал гибким умом и был способен донести основы статистики до целых поколений благодарных оксфордских биологов, а это задача не из легких. Как и почти все сотрудники-биологи в колледже, я просил его консультировать по статистике моих собственных студентов из Нового колледжа. Как-то я в очередной раз отправился к нему с этой просьбой; мы встретились у него в кабинете на факультете лесного хозяйства, который тогда назывался Имперский лесной институт – это важно для моего рассказа. Я описывал дяде своего студента (“Довольно умен, слегка ленив, за ним нужно поглядывать… ” и т. п.). Пока я говорил, Кольер делал заметки, но не на английском (он был прекрасным знатоком языков). Я сказал: “О, какая забота о конфиденциальности – записывать на суахили!”

“Господи, конечно же нет! – запротестовал он. – Суахили? Да на этом факультете все говорят на суахили. Ни в коем случае. Это ачоли” [50] .

Еще одна небольшая история, раскрывающая его характер. На железнодорожной станции “Оксфорд” парковку для машин запирал механический шлагбаум; чтобы он поднялся и открыл дорогу машине, водитель должен был опустить в его приемник жетон оплаты. Как-то вечером Кольер вернулся в Оксфорд на последнем поезде из Лондона. Тут оказалось, что в механизме шлагбаума случилась поломка и он застрял в опущенном положении. Все сотрудники станции уже разошлись по домам, и хозяева запертых на парковке машин были в отчаянии. Кольера, которого у станции ждал велосипед, это лично никак не касалось; тем не менее он проявил достойный подражания альтруизм, схватил шлагбаум, отломал его, отнес к кабинету начальника и свалил под дверью с запиской, в которой указал свое имя, адрес и объяснение, почему он так поступил. Он заслуживал медали. А вместо этого получил судебное преследование и штраф. Какой ужасный ответ на заботу об интересах общества! Как типично для одержимых правилами бюрократов и крючкотворов – вредных дандриджей [51] современной Британии.

И маленькое продолжение этой истории. Много лет спустя, уже после смерти Кольера, мне довелось познакомиться со знаменитым венгерским ученым Николасом Кюрти (физиком, который заодно был и пионером научной кулинарии – колол мясо инъекционным шприцом и все такое прочее). Его глаза загорелись, как только я назвал свое имя.

“Докинз? Вы сказали Докинз? Вы случайно не родственник тому Докинзу, который отломал шлагбаум на оксфордской парковке?”

“Э-э, да, я его племянник”.

“Идите сюда, дайте я пожму вам руку. Ваш дядя был героем”.

Если это читают чиновники, которые выписали Кольеру штраф, – надеюсь, вы испытываете глубочайший стыд. Вы всего лишь делали свою работу и соблюдали закон? Ну да, конечно.

В книге “Восхождение на гору Невероятности”, вышедшей в 1996 году, дебютировали мои цветные биоморфы (см. стр. 419–425). Также эта книга была проиллюстрирована прекрасными рисунками Лаллы, на которых, напротив, были изображены реально существующие животные. Но ее участие этим не ограничилось. С этой книги началась – по чистой случайности – наша уже давняя традиция совместных чтений. Для продвижения книги мы выступали в Австралии и Новой Зеландии… но подождите (к совместным чтениям мы еще вернемся): всплывают приятные воспоминания, заслуживающие отдельного отступления. Более того, отступления внутри отступления.

Мы с Лаллой полетели в Крайстчерч через Гонконг и Сидней (милый Крайстчерч, устояла ли в землетрясениях твоя щемяще старомодная британскость?). Между выступлениями для продвижения “Восхождения на гору Невероятности” мы арендовали машину и поехали через Южные Альпы и мимо ледника Франца-Иосифа в тропический лес в западной части Южного острова, где растут уникальные древовидные папоротники. К сожалению, мы не добрались до национального парка “Страна фьордов” (Дуглас Адамс говорил, что первое побуждение при виде этого места – немедленно зааплодировать). Возвращаясь на восточный берег мимо череды роскошных пастбищ и живых изгородей в духе “пусть овцы пасутся мирно” [52] , мы доехали до города Данидин, где я выступил с еще одним докладом, а сопровождал нас Питер Скегг, мой бывший коллега по Новому колледжу. Питер был не только профессором права: он также публиковал работы по орнитологии. Он провел нам экскурсию по заповедной колонии королевских альбатросов на полуострове Отаго. Вид огромных птиц, взлетавших, как “Боинги” в аэропорту, был привычен Питеру, но нас с Лаллой совершенно околдовал.

После очередных лекций в Веллингтоне (где мы ужинали с философом Кимом Стерелни) и Окленде мы полетели назад в Австралию. В Мельбурне нас встретил Роланд Сайдел из австралийского Общества скептиков, наряженный в носки разного цвета, которые, как и его розовый костюм, входили в его фирменный стиль – не путать с хитростью Стивена Поттера [53] из “Мастерства ухаживания”, по замыслу которого непарные носки носят, чтобы вызвать материнские чувства (“Покупайте наши фирменные «Непарные носки»”). Роланд отвез нас к себе домой, за город, в эвкалиптовые леса на холмах Данденонга. На дощатой веранде Лалла с восторгом кормила гигантских зимородков-кукабарр, которые пикировали прямо ей на ладонь, угрожающе наставив клювы.

Мы провели несколько дней на острове Цапель (см. цветную вклейку) в Большом Барьерном рифе; там жена начальника исследовательской станции взяла меня поплавать с маской и трубкой. Когда я вдруг оказался лицом к лицу с акулой, она успокоила меня, говоря: “Все хорошо, она не представляет никакой опасности”. Но потом подпортила впечатление, добавив: “Но лучше было бы, если бы она уплыла и не представляла опасности где-нибудь в другом месте”.

В Канберре Австралийский национальный университет пожаловал мне почетную докторскую степень – и даже разрешил оставить себе мантию. По цветам она почти такая же, как докторская мантия в Оксфорде, – наверное, это удобно, но немного отдает завозом угля в Ньюкасл [54] . Раз уж речь зашла о почетных степенях – я давно мечтал получить испанскую, потому что там выдают чудесную шапку, напоминающую абажур с кисточками. В отличие от персонажа характерной шутки Питера Медавара, я не стремлюсь собирать почетные степени по алфавиту (“Вот только Юта и Ямайка что-то тянут резину”), но я был счастлив получить известие из Валенсии и теперь ношу эту вызывающую зависть шапку-абажур на ежегодный оксфордский праздник в саду вице-канцлера: восхитительный анахронизм, церемонию токования для разноцветных ученых. Среди других почетных степеней особенно меня радуют две альма-матер Джулиет – Сент-Эндрюс и Сассекс; последнюю вручал мне близкий друг Лаллы Ричард Аттенборо, канцлер Сассекского университета (см. цветную вклейку). Моя подруга Пола Кирби, увидев фотографию, сказала: “Очень мило, но почему ты вырядился как лакричное ассорти?”

Возвращаюсь, наконец, к начальной точке этих множественных отступлений: после Австралии мы с Лаллой полетели в Калифорнию, чтобы продолжить тур для продвижения “Восхождения на гору Невероятности”. Но все эти выступления на другом конце света объединили усилия с простудой, которая обычно одолевает после длинных перелетов, и наградили меня ларингитом: я едва мог говорить. Лалла пришла на выручку и читала отрывки книг за меня (а голос у нее был чудесный – не зря ее выбрали играть Шекспира на Би-би-си). После ее чтений мы подняли громкость на усилителе, чтобы я мог что-нибудь прокаркать в ответ на вопросы из зала. По мере того, как мы пробирались обратно на восток, голос постепенно возвращался ко мне, но чтение Лаллы имело такой успех, что его пришлось продолжать. Так установилась традиция, к которой мы возвращались и со следующими книгами: мы читали вдвоем, по очереди. Теперь мы записали дуэтом почти весь каталог моих книг под чутким руководством Николаса Джонса из “Стратмор аудио паблишинг”. Похоже, это работает: смена голоса каждые пару абзацев не дает слушателю отвлечься и особенно помогает отделять цитаты от окружающей прозы, обходясь без произнесения технического слова “цитата”.

Я записал в одиночку “Происхождение видов” Дарвина, а также “Неутолимую любознательность”, где Лалла читает только отрывки из дневников моей матери. Запись “Происхождения” была очень интересным опытом. Я не пытался играть роль викторианского отца семейства и читал все своим собственным голосом. Я задался целью приложить все усилия, чтобы разобраться в каждой фразе так, чтобы правильно расставить ударения и в словах, и в предложениях, и таким образом помочь разобраться слушателям. Это было непросто – предложения в викторианской литературе зачастую намного длиннее, чем привычно современному уху. После этого опыта я испытал еще большее восхищение мудростью и умом Дарвина – а это говорит о многом.