Чтение онлайн

Многих теперь пугает черчение, которому в МВТУ придается большое значение. А у нас этот предмет был, как живопись! Хорошо исполненный чертеж сложного узла вызывал радостное чувство творчества. Единственное, чего я не любил, так это химию, особенно лабораторные работы. Один запах этой лаборатории портил мне настроение. Работали мы много, но и для души было все, что надо. Три-четыре раза в год в институте бывали отличные концерты с участием знаменитых артистов того времени из МХАТа, Малого театра, оперетты и даже из Большого: Ершова, Ливанова, Гаркави, Абдулова, Ильинского, Геоли, Тарасовой и других. Работали спортсекции, и я, в частности, занимался в мотосекции; был отличный джаз, увлечение которым в то время было повальным. Альпинисты бауманцы славились своими восхождениями, но, к сожалению, мы в вестибюле часто видели фотографии и некрологи погибших альпинистов.

Запомнились демонстрации 1 мая и 7 ноября, когда мы из института до Красной площади шли пешком, весело, но не легко, даже молодым. Как-то в 1938 году нас, комсомольцев, направили ночью дежурить на завод «Серп и молот», где, якобы, ожидалось появление враждебных листовок. Ответственность задания, романтика придавали особый настрой, но к счастью, все прошло спокойно. Самым ярким событием в студенческие годы были, конечно, каникулы, особенно летние. Обычно мы собирались группой в одном вагоне и отправлялись с Павелецкого вокзала. Старый, громыхающий, прокуренный вагон, которые теперь можно увидеть в кадрах кинохроники тех лет, шел, подпрыгивая на стыках, около двух суток, но нас это не угнетало. На каждой станции, а они были через каждый час, мы высыпали на перрон, покупали фрукты, разминались, знакомились с соседями. Хорошо! В Вольск прибывали рано утром, и я с большим фанерным чемоданом целый час добирался до дома по улицам спящего города. С целью сделать сюрприз, я заранее не писал родителям о своем приезде, а подойдя к дому, перелезал через забор и, отдышавшись, начинал потихонечку стучать. Вскоре в окне показывалась мама, раздавались восклицания, охи, ахи, дверь открывалась и я попадал в объятья мамы пополам со слезами радости и упреками «почему не писал?». Потом появлялся папа, следовали сдержанные мужские объятья, и я входил в отчий дом.

После второго курса было распределение по специальностям, и я выбрал себе специальность «Гусеничные машины», то есть тракторы и танки. Учиться было интересно. После детального изучения материальной части танка в лаборатории мы имели возможность водить танк, это было незабываемое чувство. Водили танк на пустыре напротив академии моторизации в Лефортово, ныне там все застроено. В 1985 году я был в командировке в ЦИАМе (Центральный институт авиационного моторостроения) и зашел по пути в студгородок. С трудом отыскал свой корпус, поднялся на четвертый этаж, постоял у своей комнаты, погрустил. Корпус готовили под капитальный ремонт, поэтому вид его произвел удручающее впечатление…

Когда я был на четвертом курсе, в корпусе появилась Таня, с которой мы познакомились на танцах (о чем я уже упоминал), а позже состоялось знакомство с ее отцом, который был проездом в Москве.

После четвертого курса наша группа должна была проходить так называемую войсковую практику. Часть студентов выехала во Львов, а я с остальными был направлен в город Белосток, который находился рядом с границей. Мы с нетерпением ждали отъезда. В начале июня 1941 года мы выехали. Выехали навстречу страшной ВОЙНЕ.

Наш полк размещался на окраине Белостока, в городке, где раньше располагалась польская войсковая часть – несколько каменных казарм, штаб и гаражи для техники. Выдали нам обмундирование, в котором мы выглядели не очень браво. Особенно «оскорбляло» наше студенческое достоинство то, что вместо сапог нам выдали грубые ботинки и обмотки, которые постоянно разматывались, а ноги казались тонкими палочками. Мы разместились на верхних нарах в казарме вместе с солдатами. С наступлением ночи, по мере того, как солдаты засыпали, давление воздуха, а точнее газов в казарме интенсивно повышалось. Я не выдержал и вышел на свежий воздух, а за мной еще несколько человек. Так прошла первая ночь. На утро в штабе к нам отнеслись с пониманием, и следующую ночь мы блаженствовали в палатках. Как и полагается, утром над нами измывался старшина, засекая время наших сборов, которое вдвое превышало норму. Особенно досаждали нам обмотки, которые с вечера мы сматывали как бинты, чтобы утром быстро обмотать ноги. Но второпях обмотка выскакивала из рук и разматывалась во всю длину, и нам приходилось чертыхаясь, под общий смех, начинать все сначала, а старшина ехидно повторял: «Это армия, а не институт, здесь головой думать надо!».

Старшина нам попался противный, с мелкой душонкой, которого не только мы, но и солдаты ненавидели и игнорировали. Мы с большим нетерпением ожидали настоящей работы с танками и рьяно помогали экипажам подготавливать машины к предстоящим учебным стрельбам. С солдатами и офицерами установились прекрасные отношения, мы чувствовали себя полезными и всячески старались заслужить похвалу. В первый же воскресный день пошли осматривать город. Все было непривычно – чужой язык, непонятные вывески, броские витрины, чистенькие каменные домики и мостовые, настороженные взгляды некоторых прохожих. Мы держались кучкой и чувствовали себя скованно. Зашли в кондитерскую, поели пирожные. Кто мог подумать, что через неделю разразится страшная война… Потолкались в магазинах, где был приличный выбор, я купил отрез на костюм, это решение было принято еще в Москве, а затем пошли к портному и заказали костюм. Интересна история этого костюма – перед отъездом из Белостока я забрал его в виде кроя, дошил уже в Нарофоминске, а в 1945 году поехал в нем в Турцию. Позже, возвратившись, я отдал его дворнику, за что он несколько раз мне кланялся.

В субботу утром 21 июня 1941 года мы пешком отправились на танкодром, где занимались боевой учебой наши танкисты. День был жаркий, пока дошли разомлели, устали, но когда увидели новые танки, усталость как рукой сняло. Впервые я увидел тяжелый танк КВ с большой башней, который поражал своими размерами, корабль, а не машина. К вечеру вернулись в часть и стали помогать чистить танки, доливать масло, пополнять боезапас. Когда все машины были полностью подготовлены, мы пошли на ужин, а затем в кино под открытым небом. Было уже поздно, за день мы намотались и, не дождавшись конца картины, мы пошли спать. До начала войны оставалось четыре часа!..

Проснулись от рева самолетов и стрельбы. Повыскакивали из палаток и не можем понять, что происходит. Над нами низко проносятся самолеты и строчат из пулеметов. Рассмотреть опознавательные знаки невозможно – чуть светает. Кто-то высказал предположение, что начались маневры в связи с прибытием командующего Белорусским военным округом Д. Г. Павлова, чей приезд в часть ожидали со дня на день. Но когда мы услышали свист пуль, то поняли, что это серьезно. Однако, никто не допускал мысли, что это война, предполагали, что провокация. Побежали в штаб и узнали у дежурного, что весь полк уже достиг границы и ведет тяжелый бой. Война…

На нашу просьбу дать нам боевое задание командир ответил, что не имеет права, так как мы всего лишь прикомандированные студенты, без пяти минут инженеры, военному делу не обучены, и отвечать за нас он не хочет, поэтому поручает нам помочь эвакуировать из города семьи командиров. Мы тотчас же отправились по данным нам адресам. Город бурлил, везде оживленные толпы что-то обсуждающих людей. Многие с детьми и чемоданами спешат на вокзал, некоторые из местных, не скрывая озлобления, грозили нам кулаками. По одному адресу мы никого не застали, по другому нам открыла молодая женщина с испуганными глазами, рядом стоял ребенок. Мы помогли им собраться и доставили на вокзал, где шла погрузка в вагоны. Дело было хорошо организовано, никакой паники. Мы возвратились в часть и напросились на новое задание, которое нам дали, чтобы отвязаться от нас – провести инвентаризацию металла на складе полка. Мы восприняли задание со всей ответственностью и стали считать прутки, швеллера, уголки, замерять их размеры, а в это время немцы были вблизи Белостока. Лишь позже до нас это дошло, а тогда надо было действовать, безделье было невыносимо. В полдень из репродуктора на столбе рядом с нами раздался голос «говорит Москва», и мы, затаив дыхание, слушали обращение к народу. Вскоре нам приказали следовать на вокзал и покинуть город. Взяв свои чемоданы, мы втиснулись в какую-то теплушку и поехали. Помню лишь когда проезжали Лиду, увидели сидевших на откосе понурив голову летчиков. Как потом мы узнали, их самолеты были уничтожены прямо на аэродроме, взлететь они не могли, так как бензобаки были вынуты для профилактики. Прибыли в Минск, дальше поезд не шел. Здесь я был свидетелем воздушного боя, когда наш истребитель, делая круги над немецким бомбардировщиком, постепенно прижимал его к земле, вынуждая приземлиться. Этот эпизод имел для меня необычное продолжение. Через несколько лет я пытался попасть во МХАТ и, стоя у входа в театр, спрашивал нет ли билетика. Вдруг мое внимание привлек шум, невдалеке от меня назревал скандал. Опираясь на палочку, спиной ко мне стояла молодая девушка, которую я заметил раньше, так как она тоже искала билетик и громко, хлестко отчитывала стоявшего перед ней спекулянта билетами. Вокруг собралась толпа, подошел и я. Причиной скандала была цена на билет. Растерявшийся спекулянт поспешил удрать, удовольствовавшись номинальной ценой, а девушка, тяжело дыша от возмущения, осматривалась вокруг и, увидев меня, предложила один из отвоеванных билетов. Когда в гардеробе она сняла плащ, я увидел у нее на груди орденские планки. В антракте разговорились и оказалось, что она та самая летчица, которая пилотировала упомянутый истребитель и посадила немецкий самолет, командиром которого был огромный немец, никак не веривший, что его дожала эта маленькая девчонка. Позже она провела много боев, была ранена в колено. Нога перестала сгибаться и не имея больше возможности летать, она поступила в Монинскую военно-воздушную академию. Вот, какие встречи бывают в жизни!

До Москвы от Минска доехали специальным поездом, в котором ехали какие-то загадочные военные и гражданские, вагоны были закрыты, поезд стоял в стороне от станции. Мы упрашивали пустить нас в вагон, но безрезультатно. Однако, когда мы объяснили кто мы, двери открылись и нас приняли довольно приветливо. Приехав в Москву, мы сразу же собрались всей группой, проголосовали идти в ополчение и подали заявления. Через пару дней нас зачислили в ополчение, разместили в школе на Почтовой улице, и мы стали ждать отправки. Здесь со мной произошел инцидент, способствовавший моему возмужанию. Я был назначен на ночь дежурным по роте и добросовестно отстоял до утра, хотя без привычки качало от усталости. Вдруг узнаю, что меня опять назначили дежурить?! Понимая, что это недоразумение, я обратился к командиру за разъяснением, но тот не желая разбираться, начал кричать на меня и заявил, что отдаст меня под трибунал. Я спорить не стал, но понял, что передо мной разновидность белостокского старшины, их, к сожалению, встречается в жизни немало, и спорить с ними бесполезно. Часа через два меня все-таки сменили, а через сутки нас всех распустили, так как вышел приказ Государственного комитета обороны, согласно которому студентов старших курсов направить на оборонные предприятия для работы по специальности. Вскоре ребята разъехались по заводам, а я попросил направить меня по специальности на ремонт танков, мне обещали.

Шли дни. Ночами я с ребятами дежурил на крыше общежития во время налета немцев на Москву, а днем отсыпался. Однажды бомба упала в районе нового здания энергетического института, нас сильно тряхнуло. Вскоре мне вручили направление и я поехал в Нарофоминск на автобронетанковую рембазу № 81 Наркомата обороны. Это было в первых числах августа 1941 года. Рембаза располагалась в нескольких километрах от города, имела два цеха, где ремонтировались танки и гусеничные тракторы. Танки приходили прямо с поля боя, горелые, с пробоинами, со следами крови. Их полностью разбирали, детали обезличивались, все необходимое заменялось, сборка шла заново. Затем испытания пробегом, окраска и танк, как новый, отправлялся на передовую вместе с экипажем, который помогал рабочим собирать машину. Здесь же ее и принимали. Начальником базы был майор Овечкин, высокий, худой, со впалыми щеками и воспаленными от недосыпания глазами. Человек долга, он не щадил ни себя, ни других, обстановка была как на передовой. В длинной шинели, заложив руку за борт, он, как призрак, постоянно ходил по цехам, все видел, всех выслушивал, делал скупые замечания, слегка гнусавя, оперативно помогал. Когда он спал – непонятно. Его девизом были слова: единственным оправданием не выполненного тобою задания может быть только твоя смерть. Его боялись, но больше уважали. Он назначил меня заместителем начальника танкового цеха, а позже – диспетчером базы. Как-то я сказал ему, что люди валятся с ног от усталости, надо бы дать отдых. На это он ответил жестко: «Кто свалится – того в канаву, на его место – другого, там (он показал в сторону фронта) труднее». Он был прав.