Чтение онлайн

Протягивает мне.

— Понюхай, — говорит.

Я поднес шляпу к носу.

— Вдохни поглубже, унюхаешь запах джунглей, войны, возвращения домой.

Я вдохнул. Попытался вообразить себе запах таких странных, далеких вещей. Надел шляпу — она съехала на лицо, закрыла глаза.

— Я и сам был еще сосунком, когда впервые надел эту штуку, — говорит папа.

Он снова закашлялся. Потом отдышался. Снова надел шляпу. Потом встал, строевым шагом прошел к окну.

— Смир-р-на! — командует.

И замер — силуэт на фоне моря и неба.

— Папе придется пройти обследование, — прошептала мама. — Но ты не переживай, Бобби. Все будет хорошо.

Домашнюю работу нам задали про кожу, ее эластичность, нервные окончания, кровеносные сосуды, потовые железы и фолликулы, слои и поры, текстуру, цвет, реакцию на жару и холод, как она краснеет и белеет, дрожит и покрывается пупырышками, не пускает ничего в тело и ничего не выпускает наружу, но барьер этот постоянно нарушают микробы, пот, укусы насекомых, как легко ее проколоть, как легко пустить кровь. Я написал страницы две. Нарисовал парочку схем. Потом остановился. Взял пиджак, ощупал швы. Нашел мамину булавку. Сел перед лампочкой из Лурда и давай прикладывать острие к коже. Там, где ничего не чувствовалось, я нажимал посильнее — пока не ощущал боль. В двух-трех местах выступили крошечные бусинки крови. Я воткнул булавку в грубую кожу у основания ногтя на большом пальце — оказалось, что ее можно проколоть насквозь и ничего не почувствуешь. Попробовал в других местах, но тут стало ясно, что будет очень больно. Я закрыл глаза и попытался представить, что я — Макналти. Взял воображаемую спицу и сделал вид, что протаскиваю ее через обе щеки. Как это у него получается? Спустился вниз. Папа с мамой смотрели телевизор. Я сказал, что пришел попить воды. Нашел коробок со спичками, забрал его наверх. Открыл окно, чтобы запах выветривался. Зажег спичку. Прикоснулся кончиком пальца к пламени и чуть не заорал от боли. А потом понял, что могу водить пальцем внутри пламени и почти ничего не чувствовать. Стал тренироваться — водил медленнее, еще медленнее. Попытался представить, что я — Макналти. Держу зажженную спичку перед открытым ртом и подношу все ближе, ближе. Морщусь от жара. Представил себе, что засовываю в рот огромный пылающий факел. Как это у него получается? Я подошел к полочке с книжками на лестничной площадке. Нашел картинку со святым Себастьяном — в него попал десяток стрел, а глаза его устремлены к Небу. Я раньше читал про святых, которые изнуряли плоть, бичевали себя, теряли рассудок и долгие годы жили в пустыне. Зачем им это было нужно? Ради чего терпеть такую боль? Вообразил, как Иисус корчится на кресте. Что это значит — что его боль спасла нас всех? Я вернулся к себе и стал смотреть, как ночь опускается на море. Свет погас, море погасло, вышли звезды. Я вдохнул ночной воздух. Очень хотелось на миг, на секунду перестать быть собой. Хотелось освободиться от кожи, стать морем, небом, камнем, светом маяка, оказаться там, в сгущающейся тьме, стать ничем — без мыслей, свободным и диким.

— Бобби! Бобби!

— Мам?

— Вон ты где, сын. Бросай свои книжки. Я какао сварила.

Еще одно воскресное утро. Мы с мамой пошли на набережную, но Макналти не появился. Выпили по кружке горячего чая. Смотрели, как чайки срываются с гнезд на внутренней стороне моста. Рассматривали радужные узоры на поверхности речной воды. Мама купила к зиме несколько шарфов и, передавая продавщице деньги, сказала:

— Тут часто один человек появляется. Огонь выдыхает и…

На продавщице толстое шерстяное пальто и толстые перчатки.

— А, этот, — говорит. — Придурошный. Не видать вроде. По мне, так оно и лучше. Это что, развлечение? По мне, так такого удавить проще.

Мы снова поднялись на лифте на мост. Дяденька в лифте нас вспомнил. Хихикнул, показал запись в своей книжке:

— Видите, — говорит. — Про вас тут записано. Выходит, вы существуете.

И вывел нас наружу.

— Всего хорошего, мадам, — говорит. — И вам всего лучшего, молодой человек. — И давай диктовать сам себе новую запись: — «Повторное посещение дамы и ее сына…»

Мы посмотрели с моста — Макналти по-прежнему нигде нет. Пошли пешком в город. Домой поехали на автобусе. Я смотрел на улицы, потом — на поля и дороги и все надеялся его увидеть. Мама рядом напевала «Бобби Шафто».

Вошли домой, а папа прямо покатывается от хохота.

Телевизор работает. На экране мужик в смокинге, курит трубку. Рядом мирно лежит лабрадор. В земле глубокая дыра. Внутри — бетонный пол, по стенам бетонные блоки.

— Стены должны быть толщиной не меньше двадцати сантиметров, — говорит. — Крыша, разумеется, тоже должна быть из бетона. И по возможности ее нужно заглубить в землю метра на полтора.

И показывает своей трубкой.

— Итак, — говорит, — это стандартный план семейного укрытия. Полки предназначены для хранения продуктов и запаса воды. В этот отсек ставится химический туалет. Необходимо провести радио, чтобы быть в курсе происходящего снаружи. Это основы, а дальше — пользуйтесь собственным воображением. Телевизор, музыкальный центр… возможности безграничны!

И пыхнул трубкой.

— По нашим предварительным подсчетам, двое мужчин могут построить такое убежище за три недели.

Плюс-минус день, в зависимости от физической подготовленности, силы, возраста, наличия материалов, типа грунта, погодных условий и тому подобного. Мы можем предоставить вам полезные брошюры с подробными планами. При условии высокого качества материалов и строительства укрытие может выдержать взрыв до нескольких мегатонн. — Улыбнулся, погладил собаку. — А дальше необходима женская рука.

Тут входит тетенька в цветастом платье, улыбается.

— Так, ладно, — говорит. — В сторонку, Джон. Как создать уют в этом помещении? И чем мы будем все это время занимать детишек? Слушайте, девочки, вот несколько советов…

Папа выругался.

— Мир, похоже, свихнулся, — говорит мама.

Щелк — и выключила. Некоторое время мы молчали.

— Он сегодня не появлялся, — сказала мама в конце концов.

— Кто? — спросил папа.

— Макналти.

— Жалко.

— Как думаешь, у него все хорошо?

— Ага.

Папа на меня глянул.

— Ты как считаешь, мы с тобой сойдем за двух мужчин? — спрашивает. — Один мелкий хиляк и одна старая развалина?

Я покачал головой.

— Выходит, нам с тобой трех недель не хватит?

— Не хватит, — говорю.

— Тогда, пожалуй, прямо сегодня и начнем, а?

— Наверное.

— У тебя лопата есть?

Я головой качаю.

— А цемент? — говорит.

Я головой качаю.

— Незадача, — говорит папа. — Ладно, тогда мы, пожалуй, погодим, а?

— Угу, — говорю.

— Угу.

Потом я пошел к Айлсе. Йэк во дворе, перегружает уголь из тележки в пикап.

— Как житуха, Бобби? — спрашивает.

— Нормально, — говорю.

— Она на кухне. — И как подмигнет. — И шуры-муры пока не разводи. Пусть сначала нам чай заварит. Уговор?

Я на него только посмотрел.

— Как там оно в новой школе? — спрашивает.

— Нормально.

— Ты скоро таким важным человеком заделаешься, что куда уж тебе уголь грузить, а?

— Не заделаюсь.

— Тогда порядок. Зато научишься всякому разному, да?

— Да.

— Небось, первый в своем классе?

— Нет, не первый.

— Да ладно, конечно же первый. А то я тебя не знаю. Голова от мозгов так и пухнет. Ежели у мужика нет ног, как его можно обозвать?

— Не знаю. А как можно обозвать мужика, у которого нет ног?

— И чему вас там только учат? Как хочешь, так и обзывай, он тебя все равно не догонит.

Айлса на кухне оказалась, в фартуке. Раскатывала тесто.

— Будет пирог с крольчатиной, — говорит. — Лош кролика подстрелил. Хочешь — оставайся. — Пахнет ужасно вкусно. — Давай. Твоя мама не рассердится.

— Ну, наверное, — говорю. — Тебе не надоедает?

— Что?

— Хозяйство за них всех вести.

— Нет, — говорит. — Я же их люблю. А как мама умерла…