Чтение онлайн

Иррис посмотрела на него внимательно. Она думала, он будет в ярости, будет кричать или что-нибудь сломает, но он как-то слишком быстро сдался. И это было странно.

— И ты больше ничего не скажешь? Не будешь возражать? Это что, какой-то подвох? — спросила она осторожно.

Его глаза — узкие щёлки и лицо напряжённое, каменные скулы, руки скрещены на груди, но голос насмешливый, только насмешка эта от бессилия и невозможности что-то изменить.

— А что мне сказать, Иррис? — произнёс он горько. — Да разве ты станешь меня слушать? Разве поверишь? Разве ты слушала меня хоть когда-нибудь? И разве ты мне верила? Хоть раз? Ты твердила, что во всём виновата магия или связь между нами, а когда я говорил, что это не так, разве ты верила? Пока сама не убедилась. Ты считала, что я тебя мучаю, но разве я тебя мучил? Ты сама себя мучила отрицанием. И что толку мне возражать сейчас — ты же всё равно сделаешь всё по-своему! Ты раскаешься потом, но будет слишком поздно!

— Но ты ведь тоже совсем меня не слышишь! — воскликнула она. — Ты же всегда идёшь напролом, и ты всё равно сделаешь по-своему, что бы я ни сказала! И я знаю, чем всё закончится! Ты потому и сдался так быстро! Тебя отпустят, и ты бросишься сражаться с Гасом и сделаешь всё, чтобы тебя убили! А я не могу тебя потерять! Но тебе плевать на мои просьбы! Зачем ты всё портишь, Альберт? Зачем?

Он хлопнул ладонью по стене.

— Я всё порчу? — и снова усмехнулся. — Ладно. Пусть так. Но что поделаешь, я такой, Иррис! Я не могу спокойно думать о том, что ты сейчас выйдешь отсюда и добровольно отдашь себя в лапы моего ублюдочного дядюшки! И я не могу спокойно думать о том, что в этом всём моя вина! Ты хоть понимаешь, на что ты обрекаешь себя? Ты хоть понимаешь, каково мне сидеть здесь и знать, что ты три года будешь жить с ним, и это всё из-за меня? Три года! Родишь ему ребёнка? Да лучше бы я умер! Лучше пусть меня казнят! Я всё порчу, да? Но я такой, Иррис! Я иду напролом и делаю всё по-своему! Так, может, не стоит тебе меня спасать такой непомерной ценой? Брось меня здесь, я не стою такой жертвы! Ты хоть знаешь, какой я на самом деле? Ради кого ты делаешь это? Наверное, тебе нужно узнать обо мне всю правду! Может, тогда ты одумаешься!

Он был в ярости, она это видела — стоял напротив и бросал слова, словно стегал бичом воздух. А вокруг него бушевало пламя, рвалось и металось, пытаясь вырваться за пределы тесной тюрьмы.

— Ты знаешь, что я ехал сюда, надеясь убить своих братьев и самому стать верховным джартом? И я бы сделал это! Не задумываясь! Ты знаешь, что я ни капли не жалею о смерти Салавара, более того, я рад этому. Знаешь, что я не хотел лезть в тот обрыв, и проехал бы мимо — это Цинта меня заставил. Я поцеловал тебя той ночью, рассчитывая на награду за твоё спасение, и не ударь меня Цинта по голове бутылкой, не знаю, чем бы всё закончилось. Я чуть не спалил дом купца Миора от разочарования, что не нашёл тебя! И каждый день я надеялся повторить тот поцелуй, встречая тебя за обедом или в саду, и я бы повторил его, дай ты мне хоть самую малую каплю надежды. Я просил у Книги желаний о встрече с тобой в первый день приезда, а потом просил снова — расторгнуть вашу с Себастьяном помолвку! И Книга исполнила мои желания. И видишь, к чему это привело? Вот я какой, Иррис! Мерзавец и подлец. Я не дал Цинте отправить твои письма родным, и даже хуже, я их прочитал! Потому что не мог позволить тебе уехать. Я преследовал тебя, и мне было плевать, что ты чужая невеста. Что ты невеста моего брата. И дай ты мне хоть намёк, хоть малейший повод, я бы не отступил. Я флиртовал с Хейдой, чтобы заставить тебя ревновать. И я солгал тебе тогда, говоря в том, что раскаялся — я не раскаялся, Иррис. И не раскаиваюсь сейчас. Повторись всё опять, я бы снова поступил так же. А теперь мы здесь — и это моя вина! Я в этом виноват! И ты прекрасно знаешь, что я всё равно не оступлюсь. И всё станет только хуже! Так, может, не стоит меня спасать?!

Его глаза горели, и пламя вокруг него плясало рваными лепестками и опадало на пол, словно задыхаясь от нехватки воздуха.

— Ты прочитал мои письма? Зачем? — спросила она удивлённо.

— Я подлец и мерзавец, ответ очевиден, кажется, — отмахнулся он.

— Но всё-таки… зачем ты это сделал?

Он посмотрел на Иррис как-то странно и произнёс, пожав плечами:

— Amoris abundantia erga te.* Во всём, что касается тебя, Иррис, я и сам не всегда понимаю, зачем я это делаю...

*(Прим. лат. — избыток любви к тебе)

— Ты и правда просил у Книги разорвать помолвку? И флиртовал с Хейдой, чтобы заставить меня ревновать? — её губы чуть тронула улыбка.

— Ну сработало же, — он усмехнулся криво.

— И то, что ты говорил мне про Хейду в библиотеке, я знаю, ты ведь делал это специально, зачем?

— Да затем! Затем, что ты в своём упрямстве не видишь того, что тебе нужно до тех пор, пока не потеряешь это! — воскликнул он. — И я хотел… чтобы ты сказала, что мне не нужна никакая Хейда, — он понизил голос и добавил совсем тихо, — я хотел, чтобы ты поняла, что мне нужна ты. А тебе нужен я.

Боги милосердные! Что такого в его голосе, что она не чувствует под собой ног? И почему она не злится на него за все эти глупости, о которых он говорил сейчас? Он хочет, чтобы она его презирала? Ненавидела? Оттолкнула? Но… она не может… и не хочет. Всё чего она хочет – шагнуть ему навстречу и раствориться в нём без остатка, как он когда-то сказал.

— Читать чужие письма было неправильно и флиртовать с Хейдой тоже, дразнить меня за столом на помолвке и целовать мою руку на балу, так как ты это сделал, тоже неправильно. И дарить мне огненные сны… И в библиотеке ты повёл себя совсем… как мальчишка, — произнесла она тихо, не глядя на него, — но… я не оставлю тебя здесь, Альберт, как бы ты ни хотел убедить меня в этом.

— Каждый останется при своём, да?— произнёс он обречённо. — Посиди со мной, Иррис, давай не будем обвинять друг друга ни в чём. Подойди ближе, в отличие от меня ты можешь войти и выйти, когда захочешь.

— Я не… лучше я постою здесь, — голос её дрогнул.

Нет, ей нельзя туда входить! И приближаться к нему нельзя. Она и так уже собрала в кулак все остатки своей воли.

— Боги милосердные! Ты что, меня боишься? — воскликнул он. — Неужели ты думаешь… Я хоть и подлец, но… Я даже пальцем тебя не трону, Иррис. Без твоего желания. Я просто хотел… чтобы ты подержала меня за руку, как тогда, у постели Цинты… Большего я не прошу.

— Я… не могу, — покачала она головой.

— Почему?

— Потому что… так будет лучше.

Она молчала, глядя в пол, и пытаясь справиться с бешено бьющимся сердцем.

Она не его боится, она себя боится.

— Ладно. Ладно, — произнёс он разочарованно и печально, — ну хоть вина-то ты можешь со мной выпить? Дядя Тибор принёс в качестве утешения, решил приободрить меня в своей обычной манере. Он считает вино лекарством от всех бед, ты же знаешь. Но ему я хотя бы могу верить — оно точно не отравлено. Только я не хочу пить с ним, и в одиночестве тоже… а мне бы хотелось напиться до бесчувствия, — он откупорил бутылку, налил два бокала и протянул один Иррис, — за что будем пить?

Она осторожно взяла бокал, по-прежнему не переступая черту.

— За то, чтобы всё получилось, — тихо произнесла, глядя на янтарный напиток, — за то, чтобы ты вышел отсюда.

Он отозвался эхом:

— За то, чтобы всё получилось, — и выпил бокал до дна.

Она тоже сделала несколько глотков. Альберт порылся в корзинке, достал пару яблок и протянул одно Иррис. Прислонился к стене и стал молча её разглядывать.

— Почему ты так смотришь? — она вдруг смутилась.

Кровь прилила к щекам, заставив отвести взгляд и изучать надкушенное яблоко. Стало жарко…

— Потому что вдруг подумал, что даже рад тому, что я здесь — кажется, впервые нам никто не мешает быть собой и говорить то, что мы думаем. Разве нет?

— Странно, но я… думала именно об этом, когда шла сюда, — ответила она тихо, снова смутилась и допила вино из бокала.

Может, бессонная ночь, может, волнения последних дней, может, страх, а может, всё вместе, но она внезапно почувствовала, как стремительно пьянеет, как хмель разливается в крови необычным жаром и лёгкостью, и смущение стало отступать. Наоборот, появилась какая-то отчаянная смелость и желание сказать ему всё, как есть. Что она будет молиться о нём каждый день, что ради него она вытерпит эти три года, что она не забудет его, пусть только он останется жив! Ей так много нужно ему сказать!

Она вздохнула, глядя на светлые квадраты зарешеченных окон — утро разгоралось, и в башню уже прокрался робкий рассветный луч, выхватив перекрестье балок под потолком.

— Вот как? — он улыбнулся. — Ты надела моё кольцо…

Она посмотрела на руку. Сапфир — его подарок.

— Да. Я буду его носить. Всегда…Только, — она вздохнула, — я бы тоже хотела подарить тебе что-нибудь, чтобы ты помнил… но у меня ничего нет…

— Почему же, есть. Но вряд ли ты захочешь мне это подарить, думаю, тебе будет жалко…