Чтение онлайн

Шум дождя и прерывистый лай собаки, завывание ветра, несущего тучи, всё это как крик петуха на рассвете. Я помню, как ночью ты уходил в лёгкой льняной рубашке торопливыми быстрыми шагами, смеясь над каменной маткой женщины, неспособной к зачатию, и как на рассвете ты возвращался откуда-то из нашего района, и каждый раз я слышала собаку, воющую в половом томлении, и моя кожа покрывалась мурашками.

Я встаю и открываю окно. Дождь шёл всю ночь, но по-прежнему льёт. Земля выставила своё красное тело, в его морщинах течёт вода с песком. Речка раздулась, и вода поднялась почти до дамбы.

Мужчина в высоких резиновых сапогах идёт по мосту, раскрыв виниловый зонт, будто надел бамбуковую шляпу, Он шагает осторожнее, чем обычно, левой ногой он ступает на землю, а правую ногу подгибает и прыгает. Это его привычка. Не замечая ветра и дождя, бьющих мне в лицо через открытое окно, я слежу за движениями мужчины. Когда тот окончательно исчезает из поля моего зрения, я вытираю мокрое лицо и закрываю окно.

Хотя наступил полдень, детей на площадке нет. Железные цепочки качелей мокрые и блестящие. А сиденья гладкие и скользкие. Я смотрю на зелёные крыши муниципальных домов, что выглядят как мох, пробившийся после дождя, смотрю на плоские крыши редких двухэтажных домиков, на то, как мокнут стоящие там резервуары для воды. На террасе под остроконечной крышей во французском стиле развешена детская одежда размером с ладонь. Видимо, её забыли снять. Под дождём одежда ярких — красного и синего цветов — развевается, как французский флаг.

Летит самолёт. Я смотрю на него, запрокинув голову. Даже в дождливую погоду летают самолёты.

На дороге, как облака, колышут ся зонты. Каждый раз, когда останавливается автобус, люди выходят оттуда, быстро раскрывают свои зонты и прячутся под ними.

Из-за дождя и тумана я не могу различить тебя. Хотя я беспрерывно вытираю окно, стёкла тотчас становятся мутными.

Женщины стоят на остановке с зонтами в ожидании своих мужей. Я возьму твой дождевик и высокие резиновые сапоги и так же встану на остановке. Ты выйдешь из автобуса, закатаешь брюки до колен, переобуешься в сапоги и бросишься к моему зонту, который я буду держать в руках. Зонт слишком мал для нас, и мы вымокнем до нитки, как две бедные мыши.

Я перестала вытирать мокрое стекло, настежь распахнула окно и смотрю на улицу. Вода в речке поднялась до дамбы. Узкий деревянный мостик, что висел там, видимо, унесло водой, и от него не осталось даже следов. Поскольку моста нет, то и мужчины, который переходил через него, тоже не видно.

А ты всё не возвращаешься. В сгустившейся темноте окна муниципальных домов кажутся ещё светлее, но тебя всё нет. Я бы покрепче затянула пояс юбки и отправилась на поиски тебя. Но не ночь за окном останавливает меня, а жёсткие струи дождя, встающие передо мной, как колонны старинных монастырей. Сквозь них поблёскивают в усмешке, как тупое лезвие ножа, твои ровные зубы.

Речная вода с шумом переливается через дамбу.

Твоя комната темна. В темноте видна размокшая белая бумага на окнах.

Вдоль дороги на холме, куда ты с остановками поднимаешься, растут деревья. Листья на тополе блестят, когда на них попадают солнечные лучи, они звенят, как кастаньеты. Дорога на холме размягчается, как вата. Мне становится тяжело дышать. Холм не очень крутой, и ты поднимаешься по нему не спеша, но мне тяжело поспевать за тобой. Может быть, так же трудно ходить по облакам; мои ноги стали тяжёлыми, и каждый шаг даётся с трудом. Я громко кричу тебе: «Оглянись, посмотри на меня! Подожди!» А ты не оглядываешься и продолжаешь подниматься. Я вижу лишь твой заросший затылок. Листья качаются, шумят. Чем дальше, тем больше становится расстояние между нами.

«Оглянись на меня!» — я складываю ладони трубочкой и кричу, а потом закрываю глаза, потому что чувствую резь от яркого солнца. Закрыв ладонями лицо, я продолжаю наблюдать за тобой в щель между пальцами. Солнечные лучи повсюду. На деревьях — платанах и тополях — так много листьев, что кажется, они вот-вот согнутся под их тяжестью. Они звенят от падающих на них солнечных лучей и скрывают какие-то плоды. Я делаю щель между пальцами шире и через них смотрю на деревья, и вдруг вскрикиваю и закрываю глаза — среди многочисленных листьев висит множество мужских членов, как плоды богатого урожая.

Через открытое окно падает солнце и проникает глубоко в комнату. Оно топчется по моему лежащему телу и собирается потихоньку подняться по стене напротив. Видимо, наступает вечер. Я заставляю себя встать. Голова раскалывается от боли. Я слышу, как это было во сне, звон листьев. Приподнимаюсь, опираясь на подушку, и сажусь, привалившись к стене. Головная боль настолько сильна, что я не могу даже отвернуться от кипящих солнечных лучей, и не стараюсь пересесть. Ползком я добираюсь до низкого зеркала. Лицо, отражающееся там, рыхлое и отёкшее, веки распухли и почти закрыли глаза, от этого лицо кажется маской.

Я поднимаюсь, отступаю от зеркала и подхожу к открытому окну. Дождь, ливший, как из ведра, несколько дней подряд, прекратился, и за окном, кажется, ясно и тепло.

Волны, переливавшиеся через край дамбы, теперь притихли. Маленький мостик исчез без следа, без него речка стала как будто шире. Мост пропал, и не видно мужчины, каждый день ходившего по нему, от этого речка кажется незнакомой.

По дороге время от времени проходят автобусы, поднимая пыль, ненадолго останавливаются и тотчас исчезают. Я не обращаю внимания на людей, входящих и выходящих из автобуса.

Угол ограды, разделяющей мой и соседний дома, рухнул. Наверное, от затяжных дождей. Через щель виден сад соседнего дома. Там валяется без присмотра трёхколесный велосипед. Сквозь обломки рухнувшего блока ограды пробились ветки персикового дерева. Ветки покрыты множеством тёмно-розовых цветов. Я отхожу от окна, открываю дверь и выхожу в сад. Я подхожу близко к обвалившемуся углу, протягиваю руку и глажу цветки, все до одного. Будто кровь на ладони. Боль распространяется пятнами. От ослепительных лучей тяжело открыть глаза. Ограда, освещённая солнцем, выглядит огромным блестящим зеркалом. Знаете, какими отвратительными могут быть распустившиеся цветы?

Я просыпаюсь днём после глубокого сна с опухшим лицом и крашу набухшие веки синими тенями, а губы — красной помадой, затем выхожу из дома, держа в руках семь цветков, и вижу тебя, осторожно переходящего через речку. Жестокое чудовище!

Темп слаженной игры маленького гонга квенгварии традиционной флейты хочжокускоряется до такой степени, что разжигает чувства слушателей, и в это время над чёрным занавесом передвижного музыкального театра легко всходит круглая луна.

Видимая днём луна всегда круглая. Прошло первое января по лунному календарю, наступило уже пятнадцатое, но от луны всё ещё остаётся красноватый серп.

Недалеко, на вершине горы, где был установлен сигнальный военный флаг, неприметно цвели анемоны, а зажигательное выступление актёров-музыкантов, дающих концерты под открытым небом, привлекало зрителей. Те собирались, развязывали шнурки своей обуви и садились смотреть представление. Праздник начала лета Тано [19] был в самом разгаре. Ленты в двенадцать пядей на концах шапок артистов кружились в традиционном танце, образуя двенадцать лун, и закрывали солнце. Быстро крутились ленты, извивался лунный свет, и в результате открывался кусок неба окружностью в двенадцать пядей, и только красный свет да звук ветра наполняли небо и землю.