Чтение онлайн

Когда бабка уснула, я сняла платок с птичьей клетки. Птица, похоже, удивилась неожиданному свету и посмотрела на меня. Грузовик всё ещё не уехал. С одной стороны, я ждала, когда же эта машина, до которой мне нет дела, уедет, а с другой стороны, надеялась, что она останется стоять как можно дольше, и не отрывала от неё глаз.

Солнечный луч полз по выцветшим обоям. На них виднелась трещина, похожая на длинный, растянутый в улыбке рот. Первое, что я здесь сделала — сорвала картинки, наклеенные на стене.

Я понимала, что волей случая вторглась в чужую жизнь и не имею права злиться на свою предшественницу, но всё равно, сердясь на неё, я осторожно вошла в комнату; там было темно из-за задёрнутых штор. У стены стояла кровать изголовьем к окну, на ней укрытая пурпурным одеялом лежала старуха. Её ясные глаза были открыты, но я не поняла, видит ли она меня. Не решившись приблизиться к ней, я сказала:

— Здравствуйте. Теперь я буду за вами ухаживать. Предшественница только что уехала.

Взяв ключи, я потрясла ими. Старуха не реагировала. Я подошла к изголовью:

— Если что-нибудь нужно или вам неудобно, то скажите мне.

Я замолчала, вспомнив, что старуха не только не двигается, но и не может говорить.

Я раздвинула шторы. Сделанные из плотной ткани, они с трудом открылись, издав звук ржавого железа. Когда солнечные лучи ворвались в комнату, над моей головой вдруг защебетала птица. Я не увидела под потолком птичью клетку, когда вошла в комнату. Птица так суетливо била крыльями, будто проснулась от тысячелетнего сна.

В комнате было холодно. Я села на стул в углу и огляделась. Солнечные лучи делили стену на две части по диагонали, и в той, светлой части, которая образовала большой прямоугольный треугольник, висели рамка с фотографиями и картинка. Рамка была заполнена фотографиями, а стекло засижено мухами. Картинку, репродукцию картины, висящую на некотором расстоянии от неё, вырезали из календаря или журнала, на ней очень скрупулезно были изображены кот и ребёнок. Она висела так давно, что отсырела, и стала липкой, будто пропитанная маслом. Но розовые щёки ребёнка оставались живыми и мягкими.

Я встала на табурет и сорвала её вместе с длинной полосой обоев. Тогда я заметила, что она была приклеена не для украшения. На месте висевшей картинки на цементной стене виднелась трещина толщиной в палец. Видимо, кто-то из бывших жильцов не смог найти куска нужных обоев и заклеил это место картинкой.

Проделав это, я переоделась, зажгла угольный брикет и сунула его в печку, стоящую между комнатой и кухней, где как раз ослаб огонь. На кухне в раковине была гора немытой посуды и сковорода с чёрным, как дёготь, засохшим маслом, на полу валялся одинокий тапок. В туалете висели грязные до черноты пластиковые ландыш и ветка аспарагуса. Я несколько раз промыла их в воде с моющим средством и поставила в вазу. Они казались такими настоящими и свежими, будто их только что сорвали. Сердясь на ленивую грязнулю, работавшую здесь до меня, я подмела и вымыла полы во всём доме. Но вскоре поняла, что всё это бесполезно. На деревянный пол в комнате, на потолок, на посуду в кухонном шкафу тут же оседала пыль, а кот всё время ходил, неся на лапах песок с улицы и оставляя везде свою шерсть. Мыши расплодились под крышей и в стенах дома, в сточной канаве и под корнями мёртвого дерева. Внутри дома было грязно. Так грязно, что это вызывало тошноту. Я стала оставлять всё как есть, это было как самоистязание, но очень скоро я привыкла к этому, и даже стала ощущать уютность в этой бесконечно копящейся грязи. Очень странно, что воздух в этом доме, наполненный каким-то бессилием, умиранием, придавал дому теплоту и уют. Я жарила рыбу на грязной сковороде, кипятила молоко и заваривала чёрный чай в грязном чайнике. И каждый день, надев на голову грязный платок, садилась у окна вязать шаль, напевая при этом.

Когда мой срок в колонии истекал, за месяц до освобождения, мужчина — управляющий консультационной конторой, спросил, роясь в моём деле:

— Вы когда-нибудь ухаживали за больными?

Наверное, ему на глаза попался пункт, где я указала, что работала в госпитале. Когда-то я работала в большом частном госпитале, но не медсестрой, а санитаркой в дезинфекционной камере.

И хотя моя работа заключалась всего лишь в стирке и дезинфекции паром испачканного кровью белья из гинекологического отделения и в чистке унитаза, я без колебания ответила утвердительно.

— Есть подходящая работа.

Он, хлопнув в ладоши, сказал:

— Это старая больная женщина, которая совсем не может двигаться. Таких сейчас называют коматозными больными. У неё нет родственников, поэтому мы ищем человека, который будет ухаживать за ней. Если её отправить в госпиталь, то придётся платить большие деньги за содержание, к тому же в государственных или городских больницах не хватает коек даже для более надёжных больных. Ни бюджета, ни сотрудников не хватает. Несколько человек из нашего учреждения у неё уже работали.

— А как мне будут платить?

Я спросила так, будто хотела разобраться в этом как следует.

— Ах да, об этом вам не стоит беспокоиться. Кое-какая сумма вложена в срочный депозит, и организационно связанному с нами учреждению поручено следить за этим депозитом, куда каждый месяц начисляются проценты. Это и есть расходы на жизнь в этом доме и зарплата человеку, ухаживающему за больной. Если вы туда пойдёте, вы должны будете заботиться там обо всём. До сих пор, в течение нескольких лет, так делали работницы, и пока не возникало никаких проблем. И в госпиталь не надо ездить, разве только если случится что-то серьёзное. Вы должны только ходить в финансовый отдел организации «X» раз в месяц, чтобы получать проценты от срочного депозита.

Когда он упомянул об особом случае, в его тоне почувствовался какой-то намёк, и мне показалось, что я стала соучастницей преступления. Мужчина добавил, будто понял, что я чувствую:

— Срок этого депозита истекает только после смерти больного, и его можно получить лишь после заключения о смерти. Всё это связано законом, так что нас это не касается.

В этот момент я вдруг подумала о прямой зависимости беспомощной старухи от огромной суммы на счету.

Я колебалась. Но меня торопил ответить не нервный, пожелтевший от курения, палец мужчины, перелистывающий следующее досье, а боль в груди. Вот уже почти полмесяца я утром и вечером сцеживала по целой миске грудного молока, но грудь тут же наполнялась снова и мокла. Ощущение прилива грудного молока — это не просто ощущение, а скорее нечто эмоциональное; это было похоже на то чувство, которое я испытывала в детстве, когда безлунной ночью, спрятавшись в сосновом лесу, приклеивала к губам лепестки шиповника и ждала бродягу — уличного музыканта.

Из вздувшейся груди текло молоко, бельё намокло, и я, нахмурившись, взяла у управляющего бумагу, где были записаны адрес и схема проезда, сдала свою идентификационную карточку, побежала в туалет, и там сцедила молоко, обливаясь потом, будто мастурбировала.

Мужчина в жёлтой шапке цепляет сломавшийся грузовик к кольцу тягача. Кажется, поломка серьёзная. Потом водитель садится в кабину тягача, и грузовик, похожий на собаку с поднятыми передними лапами, трогается за тягачом.

Пусть всё идёт так, как идёт, и пусть всё само собой течёт так, как течёт.

Я снова затягиваю песню.

Старуха не просыпается, и птица не щебечет. Только мыши, воспользовавшись этим тихим моментом, шуршат в потолке, прогрызая новые ходы. Придётся купить отраву для них. Если спуститься по крутому склону, наверняка там будет аптека. Я дрожу всем телом и громко кричу.

Я не слышала, чтобы кто-нибудь открывал ворота, но кто-то постучал в дверь дома. Сначала я подумала, что это ветер, потому что во второй половине дня стало пасмурно. Однако ясно было слышно, что кто-то много раз подряд стукнул в дверь, и я тихонько, приглушая шаги, вышла на террасу и, щёлкнув выключателем, зажгла лампу на крыльце.