Огненная вьюга
Шрифт:
Шмитке попросил разрешения закурить. Лихорадочно работал его мозг. И он принял окончательное решение.
— Сохраните мне жизнь и скажите, что я должен для этого сделать, — сказал он, утирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба.
Наблюдая за пленным, комиссар Огнивцев понял, что прусская спесь с него сошла, его «патриотический дух» иссяк. Он был готов ответить на любой вопрос, сделать все, что прикажут, лишь бы ему сохранили жизнь.
— Итак, господин майор, будем считать вступительную часть допроса законченной, — сказал Огнивцев. — Время перейти к конкретному разговору.
— О, я, я, господин комиссар! Я все сказать. Дайте мне лишь гарантию, что буду жить.
— Командир вам уже сказал, что все решит наше командование или суд. Но мы доложим о вашей готовности оказать нам содействие…
Капитан Шевченко, слушая разговор Огнивцева с пленным, думал о тех вопросах, которые необходимо задать Шмитке, чтобы сократить время затянувшегося разговора. Рассматривая план расположения артиллерийского склада и схему охраны, он через переводчика, чтобы не слушать косноязычных ответов Шмитке, начал допрос:
— Какую должность вы занимали?
— Первый заместитель начальника склада.
— Кто его начальник?
— Подполковник Иоффе.
— Предназначение вашего склада и количественный состав обслуживаемого персонала? Сколько хранится на нем боеприпасов?
— Наш склад обеспечивает снарядами артиллерийские и танковые части четвертой и частично третьей танковых групп. В конце ноября к нам доставили снаряды для орудий большого калибра, предназначенных для обстрела Москвы. Склад обслуживают шесть офицеров и сорок рядовых. Располагаются они в Румянцево в трех километрах от склада. Всего у нас под десятью навесами заскладировано около пятидесяти вагонов боеприпасов.
— Соответствует ли найденная в вашем портфеле схема расположения и охраны склада реальности?
— Да. Она составлена три дня тому назад.
— Численность охраны и ее вооружение?
— Территория склада охраняется караулом в пятнадцать человек: два поста на территории склада, один у входа в караульное помещение. Для наблюдения оборудованы две вышки, но часовые из-за холода ими пользуются редко, больше находятся внизу и патрулируют. Начальником караула назначается фельдфебель.
— Время смены часовых? Система проверки несения службы?
— Часовые меняются через каждый час. Начальник караула обязан проверять несение службы два раза ночью и один раз днем. Один раз в сутки, как правило ночью, несение службы проверяется офицерами. Поскольку со стороны русских не было никаких попыток нарушить нормальную работу склада, бдительность охраны и солдат, обслуживающих наш склад, невысока…
Шевченко наклонился к сидящему рядом комиссару и шепнул ему на ухо:
— Наверное, хватит. Времени у нас немного. Надо еще обмозговать с командирами взводов завтрашние действия, — и, увидев согласный кивок Огнивцева, приказал увести пленного, строго сказав вслед: — Хохлов, смотри мне, без фокусов и самоуправства.
— Есть, без фокусов, — с грустью ответил боец.
Огнивцев встал, прошелся по комнате, подошел к командиру:
— Видел, Александр Иосифович, «арийского гуся»? Пока все было хорошо: немецкие войска наступали на Москву, они спокойно сидели в тылах, грабили, убивали, были довольны жизнью и лихо кричали: «Хайль Гитлер!», «Великая Германия!», «Капут Москва!», «Человечество — это немецкая раса!..» А как только попали в трудное положение и приходится отвечать за свои злодеяния, становятся трусливыми, беспомощными, жалкими и готовы ради спасения своей шкуры пожертвовать всем, в том числе и Гитлером. Наглядный пример — Шмитке. Мразь какая!
— Да, комиссар… Их идеология держится лишь на силе. Ведь оболванивание немецкого народа, особенно фашистской военщины, привыкшей к безнаказанному захвату чужих земель, проводилось под гром барабанов и звуки фанфар. А получили в России по морде, кое-что стали понимать. Конечно, это только начало…
8. СЕРДЕЧНАЯ БОЛЬ
Чутким сном спали бойцы в доме лесника. Командир прикорнул за столом, уронив голову на сложенные руки. А комиссару не спалось, хотя устал он не меньше других. Уже в который раз будоражили его раздумья о Москве. Огнивцев хорошо помнил выступление А. С. Щербакова на собрании партийного актива Москвы 13 октября, в котором тот сообщал, что за истекшую неделю военное положение страны ухудшилось:
«Несмотря на ожесточенное сопротивление, нашим войскам приходится отступать… Бои приблизились к границам нашей области. Не будем закрывать глаза — над Москвой нависла угроза».
Комиссар читал, перечитывал и даже некоторые места из передовой статьи «Правды» от 20 октября записал себе в блокнот. В том числе и вот это, к примеру, тревожное, суровое, по-большевистски правдивое:
«Ценой любых усилий мы должны сорвать планы гитлеровцев. Против Москвы враг бросил большое количество мотомеханизированных частей, особенно танков…
В создавшейся сложной и тревожной обстановке мы должны соблюдать величайшую организованность, проявлять железную дисциплину и нерушимую сплоченность».
Передовая заканчивалась словами:
«Над Москвой нависла угроза. Отстоим родную Москву!»
Общаясь с командирами и политработниками различных рангов в политуправлении и штабе фронта до перехода в тыл врага, Огнивцев знал о положении дел под Москвой многое, но, разумеется, не все. Конечно же, он не мог да и не должен был знать, какими резервами располагают наши войска и противник, сколько брошено в бой за Москву, каков замысел сторон. Но он ощущал, видел, что битва идет грандиозная. Он узнает лишь позже из сообщения Советского Информбюро от 12 декабря о том, что только против правого фланга Западного фронта на Клинско-Солнечногорско-Дмитровском направлении были сосредоточены танковые группы генералов Гоота и Хюпнера в составе семи танковых, двух мотопехотных и трех пехотных дивизий.
И уже после войны станет известно, что после провала авантюристического замысла прорваться к Москве через Смоленск с ходу, руководство вермахта разработало план нового наступления на Москву, получивший кодовое название «Тайфун». Осуществление его возлагалось на группу армий «Центр», усиленную за счет переброски войск с других направлений.
Перед началом операции «Тайфун» в ночь на 2 октября во всех ротах группы армий «Центр» с помпой читали приказ Гитлера. В нем говорилось:
«Создана наконец предпосылка к последнему огромному удару, который еще до наступления зимы должен привести к уничтожению врага… Сегодня начинается последнее большое решающее сражение этого года!»
Солдаты и офицеры на радостях пили шнапс и с воодушевлением орали: «Хайль Гитлер! Зиг хайль!» Они считали, что падение Москвы — это конец войне и они, нагруженные богатыми трофеями, наконец-то после нескольких лет военных походов по Европе триумфально уедут домой, а потом многие вернутся в Россию владельцами крупных поместий и даровой рабочей силой порабощенных «унтерменшей» — недочеловеков.
Ликовало и высшее командование. Оно считало, что мощные и стремительные удары его подвижных соединений сокрушат оборону защитников Москвы и приведут к окончательному успеху немецко-фашистского оружия в этой войне. Но этого не произошло. Ни первый, ни второй этап «генерального» наступления успеха немцам не принесли. Дорого стоил врагу каждый метр, каждый шаг по Советской земле. Тысячи трупов захватчиков устилали поля брани. Сердитый ветер трепал полы их шинелей, мертвые волосы под расколотыми касками. Вьюга заметала тела. Через считанные минуты убитого уже закрывало белым саваном. Из-под него торчала разве что нога, рука или дуло карабина.