Чтение онлайн

Тео помалкивал. Когда человек так завелся, лучше его не перебивать.

— Я похож на брюзгу, Тео? Значит, брюзга. Слишком долго я был воробьем, прыгающим вокруг гиен. Я состарился, дожидаясь своего часа. Я прекрасно понимаю, что мой детский арифметический шедевр не убедит престижных авторов отдать в «Элизиум» свой magnum opus [2] «Умножь на семь в мажоре» так и останется счастливой случайностью, и на следующей франкфуртской книжной ярмарке агенты будут мне впаривать пособие «Как с помощью джаз-балета обучить свою собаку геометрии».

— Моя книга не обучает собак геометрии, — напомнил ему Тео. — Мистер Баум, поймите, это новое евангелие! Это ранее не известное описание жизни и смерти Христа, написанное на арамейском, языке самого Иисуса. Если на то пошло, это единственное евангелие на арамейском; все остальные написаны по-гречески. И оно более раннее, чем от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, причем существенно. Я не могу понять, почему издатели не сбились с ног в стремлении это напечатать. 99,99 % книг, по большому счету, не представляют никакой ценности. А эта — настоящая ценность.

Баум печально улыбнулся.

— Тео, вы упорно называете это книгой. Вот вам проблема № 1. Мы имеем дело не с книгой, а с тридцатью страницами текста максимум, если набрать крупным шрифтом, с широкими полями. Мы не можем это напечатать отдельным памфлетом. Вывод очевиден: мы должны уплотнить текст за счет рассказа, как вы нашли эти свитки, как вывезли их из Ирака, плюс любопытные факты об истории и структуре арамейского языка, а также что вы ели на завтрак по прилете в Торонто, и так далее и тому подобное. Для «Элизиума» это риск. Мы ведь понятия не имеем, умеете ли вы писать. А это, что бы вы ни думали по поводу «Умножь на семь в мажоре», для меня не последнее соображение.

— Я написал несколько статей об арамейском языке в лингвистических журналах, — сказал Тео.

— Попробую угадать. Ваш гонорар за эти статьи составил пару бесплатных экземпляров. Не двести пятьдесят тысяч долларов. — На этот раз Тео не успел возразить, а Баум продолжал: — Проблема № 2: свитки, по большому счету, украдены. Вот почему Oxford University Press, Penguin и все остальные не хотят ввязываться, как вам известно.

К такому повороту Тео был готов и заранее выработал линию защиты.

— Я смотрю на это иначе. Моя совесть чиста. Если бы вы спросили в музее, были ли у них эти свитки до моего появления, последовал бы ответ: «Какие свитки?» Все знали: нет у них никаких свитков. Я изучил инвентарные списки музея, все до последней статуи, монеты или таблички, на момент начала войны. Свитки в них не упомянуты. Так что официально они не существуют. С таким же успехом они могли выпасть из дупла дерева на улице или оказаться на берегу, выброшенные морской волной.

Баум устало кивнул.

— Любой из этих сценариев был бы гораздо предпочтительней с правовой точки зрения, но уже поздно строить гипотетические версии. Суть не меняется: это серая зона. Музей не знал о существовании того, что вы унесли. Находка же представляет собой особую ценность, и иракский народ, безусловно, не захотел бы с ней расстаться в обычных обстоятельствах. Как они себя поведут, если мы это опубликуем, остается большим вопросом. Может, никак не отреагируют. В конце концов, сейчас они… озабочены другими вещами. Сама концепция иракского народа, включая тех, кто выступает от его имени, и тех, кто его представляет, повисла в воздухе. Но подозреваю, что рано или поздно кто-нибудь в Ираке наверняка потребует возвращения свитков. Что может и не создать проблему для нашей книги, которая к тому времени успеет разойтись энным тиражом. А может и создать, если какой-то иракский адвокат докажет, что наша прибыль незаконна и мы должны ее вернуть. Не знаю.

Серая зона. Я отлично понимаю, почему другие издатели побаиваются ступать на эту территорию. Я и сам потом могу пожалеть о том, что на нее залез.

— А как же Библия? — Голос Тео зазвенел, и он ничего не мог с собой поделать. — Разве не любой вправе издать Библию, если возникнет такое желание? Или Диккенса или Марка Твена или «Путешествия Гулливера»… все, чему больше ста лет. Да, какому-то человеку или общественному институту могут принадлежать права на оригинальную рукопись, но это уже отдельный вопрос. Текст, сами слова не защищены копирайтом. Это сфера общего доступа.

— Отсюда проблема № 3, — подхватил Баум. — Наш друг Малх упокоился гораздо раньше Диккенса. Это означает, что, когда наша книга выйдет из печати, единственные слова, которые будут железно охраняться авторским правом, будут ваши слова. Ваш захватывающий рассказ о том, как вы обливались потом при мысли, что секьюрити в багдадском аэропорту может конфисковать чемодан. Ваше драматическое описание, как вы заклеивали все лицо пластырями. И все такое.

Копирайт сохранит каждое ваше слово как священную реликвию. В то время как слова Малха разойдутся в Интернете через сорок восемь часов или сколько там требуется времени, чтобы выложить текст на веб-сайте.

— Это не так. Мой перевод будет защищен копирайтом.

— Разумеется, разумеется. Они его перефразируют, поменяют тут и там несколько слов. Или махнут рукой. Интернет — скользкий зверь. Отруби одну голову, и на ее месте вырастут семь новых. Только об этом подумаю, как у меня разыгрывается язва. И тем не менее я хочу книгу напечатать. Назовем это одержимостью? — Он улыбнулся, показав вставные зубы. Не зря он назвал себя старым человеком.

— И все-таки условия смехотворные, — сказал Тео.

— Условия не смехотворные, — возразил Баум. — Контракт принесет вам чек на четверть миллиона долларов, а мне головную боль на полмиллиона. Не забывайте, что «Элизиум» считается — или до сих пор считался — академическим издательством. В нашем деле очень небольшие суммы переходят из рук в руки. Зачастую авторы вообще не получают аванса. Наш профиль — не бестселлеры. Наш профиль — это… это…

Баум вскочил со стула, подошел к ближайшему книжному шкафу и, выдернув с полки охапку худосочных изданий, принялся шлепать их на стол перед Тео, одно за другим — раз, два, три, четыре, — как игральные карты. «Аскет готики: парадоксальное сочинение Джованни Пиранези»… «Приоткрытая дверь в будущее: поэтессы и политический гнет в Иране, 1941–1988»…

— Да, но моя книга совсем из другой категории, — горячился Тео. — Я не о качестве, я о простом количестве тех, кто захочет ее прочесть. Их нельзя сравнивать. Эта книга произведет взрыв.

Баум отошел от письменного стола и остановился перед постером «Умножь на семь в мажоре», на котором два мультяшных ребенка, сидя в пенной ванне, пускали мыльные пузыри цифр в лицо умиленным родителям. Лицо Баума опять сделалось кротким и словно угасшим, он снова стал похож на забитого букиниста.

— Да, — пробормотал он. — Боюсь, что так.