Огненные времена
Шрифт:
Он спрашивал всех, склонявшихся над его постелью – отца, Эдуара, бабушку, – видел ли кто из них маленькую девочку, которая вскрикнула и упала с телеги. Но никто из них ее не видел, и каждый из них покровительственно улыбался при виде его горя и пытался развлечь его. Он был слишком мал, чтобы упрекнуть их в снисходительности, и все же она вызывала в нем ярость. Потому что он думал о том, что если бы ему удалось узнать имя этой девочки, он мог бы найти ее и убедиться в том, что она оправилась от падения и что с нею все хорошо.
Проснувшись на короткий миг среди ночи и сознанием еще не отойдя от сновидения, монах Мишель почувствовал в сердце такое глубокое удовлетворение, что на глазах у него выступили слезы:
«Сибилль! Ее зовут Сибилль…»
И почти тут же провалился в новый сон…
Год, а может, два года спустя маленький Люк проснулся в широкой постели, такой высокой, что когда он спустил с нее ноги, они оказались на опасном расстоянии от пола. Он то ли сполз, то ли спрыгнул на холодный каменный пол и вышел из детской в крытый коридор, где, несмотря на горевший камин, было холодно, потому что стояли самые суровые дни зимы. Он был спокоен, но в то же время чувствовал, что кто-то движет им, кто-то словно проник в его сердце и ласково, но неумолимо направляет его – из постели в коридор, а оттуда, мимо спящего охранника, – к входу в покои отца.
К его удивлению, дверь была полуоткрыта – настолько, чтобы в щель мог пройти ребенок. Словно кто-то нарочно подстроил приход Люка.
В комнате находился отец. Он лежал один на широкой кровати с пуховой периной, покрытой медвежьими шкурами и прекрасными шерстяными одеялами. Затухающий огонь освещал комнату слабым оранжевым светом. В одном из кресел у кровати сидел верный слуга Филипп, в другом – Нана. Оба самозабвенно, по-стариковски храпели.
Люк на цыпочках подошел к кровати и вытянул шею, чтобы получше разглядеть отца. Лицо его было пугающе бледным и осунувшимся. На лбу и в рыжевато-золотистой щетине блестели капельки пота. Лицо казалось суровым, неприступным. Лоб был нахмурен, несмотря на то что отец был без сознания.
Но вот отец Люка пошевелился и застонал – тихо, слабо, тревожно. Его мучила боль, страшная боль. Несмотря на все усилия врачей, зияющая рана на ноге привела к заражению крови, которое, как все полагали, должно было его убить.
На рыцарском турнире в честь короля ему насквозь пронзили копьем бедро. Поль был самым умелым и опытным из рыцарей на этом турнире, и король избрал его своим фаворитом. Но он бросился в сражение, как безумный.
– Похоже на то, – шептались слуги, – что он хотел умереть…
Жалость, сострадание и обожание охватили Люка так сильно, что он едва устоял на ногах. Сам не сознавая, что делает, он залез на кровать и откинул одеяла, чтобы посмотреть на раненое отцовское бедро – все в намокших повязках и раздутое вдвое. Там, где не было бинтов, кожа была туго натянутой, блестящей, фиолетовой.
Зрелище было ужасным, не говоря о запахе, в котором были смешаны запах горчицы, гниющего мяса и пота, но Люк не испытывал страха. Лишь какой-то инстинкт двигал им, когда он положил свои ручки на горячую, влажную опухоль.
И тут же испытал странное ощущение – ощущение жара и гула тысяч роящихся пчел, хлынувшего по всему его телу и побежавшего сквозь его руки в отцовскую рану. Ладошки становились все более горячими, а вибрации – все более сильными, а с ними появилось ощущение блаженства, столь глубокое, что он начал растворяться в нем и потерял ощущение времени. На самом деле ребенок оставался там до тех пор, пока нога под его ладонями не зашевелилась. Люк испуганно поднял глаза и увидел, что отец смотрит на него расширенными от изумления глазами.
– Люк, – прошептал он и медленно приподнялся на локтях. – Боже мой, Люк…
Мальчик проследил за отцовским взглядом и увидел, что перевязанная бинтами нога приобрела обычный объем. Опухоль спала, а кожа приобрела нормальный, здоровый оттенок и стала мягкой.
Ребенок захлопал в ладоши и радостно рассмеялся. В то же время смущение пересилило желание обвить ручонки вокруг шеи гран-сеньора. В это время старый слуга, Филипп, громко всхрапнул и зашевелился в кресле, словно просыпаясь. Отец Люка поднял палец и приложил к губам, а потом дал сыну знак тихонько подползти к нему и обнять его.
Что мальчик и сделал, обхватив отца за шею и прижавшись мягкой щечкой к грубой, покрытой щетиной щеке. К радости Люка, отец крепко обнял его обеими руками.
– Прости меня, сынок, – сказал Поль. Тут отцовская щека внезапно омочилась слезами. – Я причинил тебе зло, пытаясь забыть правду. В том виновата моя глубокая печаль о том, что случилось с твоей матушкой. Я надеялся, что незнание защитит тебя от твоего наследственного дара. Но теперь я вижу, что он овладеет тобой и без моей помощи, и с ней. Так пусть уж лучше с ней, сынок… Лучше уж с ней…
В полной темноте монах Мишель резко подскочил, вжимаясь руками в мягкий матрас. Его атаковали, преследовали образы, роившиеся в чужом сознании, в чужих снах. От этого его собственное сознание мутилось, и он чувствовал себя совершенно истерзанным.
– Так, – прошептал он. – Она хочет околдовать меня…
На следующее утро он отправился в тюрьму раньше, чем собирался. Когда тюремщик проводил его до камеры аббатисы, дверь неожиданно распахнулась изнутри, и оттуда появился отец Тома. Подол его темно-фиолетовой атласной сутаны шуршал по земляному полу.
– Брат Мишель – или, может, лучше сказать, святой отец? – приветствовал его Тома и улыбнулся, но что-то угрожающее мелькнуло в его улыбке.
– Что привело вас сюда в такую рань, святой отец? – спросил Мишель, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя сам вид отца Тома вызывал у него тревогу.
Может, он уже сам допросил аббатису, обнаружил, что она – еретичка и что доказательств ее вины достаточно, что, свою очередь, свидетельствовало о том, что Мишель намеренно затягивал процесс, пытаясь защитить ее?
Улыбка исчезла. С загадочным выражением на лице Тома внимательно посмотрел на Мишеля:
– Мне было любопытно взглянуть на аббатису. Конечно, она не будет говорить со мной, но ты, похоже, решил обходиться без применения пыток. – Тон его был мягким и ровным, но Мишелю все же почудилась в нем слабая угроза.
Не успел Тома задать висевший в воздухе вопрос, как Мишель твердо заявил:
– Нужды в пытках не было, святой отец. Как я уже говорил вам вчера вечером, она говорила вполне добровольно. Скоро я получу все свидетельства, какие необходимы.