Чтение онлайн

И вдруг колдун пропал. Теперь я видела только маленький домик, в котором я родилась, а в нем – свою мать, сидящую на корточках на снопах соломы. Живот у нее был раздут, и в нем была я. Мать была очень молодая, моложе, чем я сейчас.

Она кричала, кричала так, как кричат роженицы в потугах, и кричала от страха и ярости на Нони, стоявшую перед ней на коленях. Вдруг мама протянула руку и со страшной, невиданной силой толкнула бабушку на пол.

Нони повалилась на бок и задела плечом маленькую лампу, стоявшую на покрытом соломой полу. Я видела, как огонь побежал по пролитому маслу, по соломе, по бабушкиной юбке, к снопам, на которых моя мать должна была вот-вот разродиться мной. Я тут же вспомнила маленькую клетку, превратившуюся в тлеющие угольки над обуглившимся трупиком голубя.

«Смерть, – поняла я. – Смерть другого становится источником силы».

Неудивительно, что, когда Нони умерла, он думал, что одержал победу. И как сильно, наверное, был он огорчен, когда узнал, что ее сила перешла не к нему, а ко мне.

Неудивительно поэтому, что он преследовал меня и моего возлюбленного. Не столько из желания отомстить Анне Магдалене, сколько из стремления приобрести еще большую власть.

– Достаточно! – приказала Жеральдина, и я пришла в себя, вновь оказавшись посреди круга.

– Это ваш враг, такой каким он был в прошлом, – сказала аббатиса. – Вы будете видеть его в прошлом, пока не станете настолько сильны, что сможете взглянуть в его лицо в настоящем.

И я видела его снова и снова во время других кругов, в другие ночи. Я видела его за колдовским занятием, видела много эпизодов, рассказывать о которых не буду из-за недостатка времени. Он много раз пытался убить меня, и спасало меня лишь вмешательство Нони. Это он заставил матушку сорвать с шеи отца оберег, и он умер от чумы. Это он сделал так, что мама нашла мою печать Соломона и выдала Нони жандармам.

В круге, а также в своей уединенной келье, но всегда под защитой моих женщин-рыцарей, я училась медитировать, причем не пред крестом и другими сакральными предметами, как это делают монахини, а пред самой богиней. Благодаря этим медитациям я научилась достигать состояния глубокого спокойствия.

Достигнув этого состояния, я могла направлять целительную силу по своему желанию. И как бы просто это ни казалось, это было медленным, сложным процессом. И хотя в лазарете было много желающих испытать на себе мое целительное прикосновение, Жак, а с ним и еще несколько человек, к моему огромному разочарованию, отказались от дальнейшего лечения.

– В больнице должно остаться несколько прокаженных, а не то пойдут разговоры и кто-нибудь что-нибудь заподозрит, – сказал он. – А раз должны быть прокаженные, пусть и я буду среди них. Но я буду служить вам ничуть не меньше, моя госпожа, ибо Бог и богиня вернули мне жизнь.

Но многих других я сумела исцелить. Впрочем, это были всегда не очень серьезные вещи: открытые раны, восстановление участков пораженной плоти. Ничего подобного тому, что я сделала с Жаком. Ничего более существенного. Зараженные чумой либо поправлялись сами, либо умирали, несмотря на мое прикосновение. Когда я пожаловалась Жеральдине на эти свои неудачи, она ответила мне весьма просто:

– Вы должны забыть себя. Забыть о человеческом теле, в котором вы находитесь, и помнить только о богине.

И действительно, периоды, когда я могла помнить об этом, достигать того медитативного состояния спокойствия, в котором я испытывала это ощущение благодати и живого присутствия богини, становились все более продолжительными. В такие минуты я начинала обдумывать свои страхи. Потому что я знала, что лишь тогда смогу уберечь себя и других и освободить своих сестер от обязанности оберегать меня, когда мне хватит сил одолеть эти страхи.

«Ибо только тогда, когда вы будете достаточно сильной, – сказала мне Жеральдина, – вам будет дозволено встретиться с вашим господином наяву. И только тогда вы сможете посвятить его, когда ваше сердце будет исполнено правды».

Поэтому я училась в первую очередь думать о своем враге – Доменико, и наконец, научившись фокусировать зрение и одолевать ужас, смогла видеть его и не чувствовать при этом ничего, кроме сострадания богини. Эта способность постепенно усиливалась, и точно так же я научилась одолевать другие страхи, включая мою особую боязнь огня и боли от огня, которую помнила так отчетливо. Мой рассказ об этом короток, но вообще-то этот процесс растянулся на несколько лет. Прошло немало времени, прежде чем я смогла воспроизводить такие вещи во время медитации и оставаться при этом спокойной, ощущая божественное присутствие. Я не могла позволить, чтобы хоть частичка тьмы осталась в моей душе, ибо рано или поздно она могла бы обернуться против меня.

И когда я наконец научилась смотреть на своего врага в его нынешнем обличье и даже находить в себе силы смотреть ему в лицо, сохраняя хладнокровие, Жеральдина сказала мне очень важную вещь. Однажды после одного из кругов все покинули маленькое подземное укрытие, и мы остались с ней наедине. Мы сидели на пятках, прижав голени к холодной земле, и свет свечи рассеивал темноту между нами.

– Этого уже недостаточно, – сказала она. Пламя свечи отбрасывало колышущийся конус света, освещавший ее грудь, подбородок и губы, но оставлявший в тени глаза и лоб. – Недостаточно того, что вы видите нашего врага в прошлом и настоящем. Вы должны взглянуть на врага, который придет в будущем. Это последний и самый огромный страх, который вам предстоит одолеть.

Я заколебалась. Открыла было рот, чтобы возразить, сказать (почему, сама не знаю), что я не могу, но она не дала мне этого сделать.

– Поймите, по той же самой причине ограничены ваши возможности как целительницы. В такие мгновения вы забываете, кто вы. Вы помните только женщину, Мари-Сибилль, и забываете, что вы еще и богиня. Ваши ограничения – это ее ограничения.

Но потом я привыкла проводить большую часть времени в присутствии богини. Возможно, я стала даже немного гордиться этим, потому что, когда аббатиса заговорила об этом, меня поразил ужас, который ее слова пробудили во мне. Я поняла, что она говорит о величайшем зле, которое грядет, о том зле, на которое во время моей самой первой инициации меня призывал взглянуть Жакоб, а я не смогла. Это была абсолютная безнадежность, предельная пустота, та самая, которая ждала меня за пределами того первого и последнего в моей жизни круга, где жрицей была Нони. И я подумала: «Как я смогу спокойно смотреть на него, когда я не могу о нем даже слышать?»

Но я знала, что вся моя подготовка была направлена именно на эту цель и что, когда она будет достигнута, я буду наконец готова встретить своего возлюбленного. Поэтому я начала, весьма осторожно, предпринимать попытки заглядывания в будущее во время очередных кругов и во время медитации. Но именно из-за этой осторожности я снова и снова терпела неудачу.

Но вскоре мое внимание оказалось обращенным совсем на иную угрозу.

Сколько я себя помнила, мы всегда находились в войне с Англией, а на самом деле эта война продолжалась еще дольше. Но мне никогда не приходилось сталкиваться с войной лицом к лицу, потому что все ее основные сражения происходили где-то далеко на севере. От епископа и отца Ролана, совершавшего для нас ежедневную евхаристию, мы услышали, что Черный Принц, Эдуард, занял Бордо. Он и его армия не просто убивали жителей. Они опустошили весь город и близлежащие деревни, резали свиней и волов, уничтожали посевы, сады, виноградники и бочки с вином, выжигали поля и дома.

– Вся земля почернела, – сказал нам отец Ролан перед мессой, – а уцелевшие жители обречены на голодную смерть. У них нет даже хлеба, потому что Эдуард приказал сжечь все мельницы и амбары. И все это только потому, что эти люди хранили верность французскому королю.

Когда мои сестры услышали, что армия Эдуарда направляется на юго-восток – к Тулузе, а затем к Каркассону, это вызвало у них серьезную озабоченность. Конечно, то, что мы жили в религиозной общине, должно было уберечь нас, как это уже бывало лет сто назад. Но в наше время уважение к монахиням и монахам так сильно упало, что нас вполне могли убить или изнасиловать, как любого другого человека на войне.