Чтение онлайн

Но тут же попросила прощения за такие мысли. И вместо этого сосредоточила все свое внимание на поисках определенного талисмана.

Начав с востока и двигаясь по часовой стрелке, я зажгла свечи на каждом из высоких подсвечников, последовательно поднося к ним пламя своего канделябра. Когда полумрак рассеялся, обнаружилось, что я стою в магическом круге, выложенном мозаикой на полу. На изогнутых стенах и куполообразном потолке я увидела мерцающие изображения резвящихся древних богов.

Покончив с этим делом, я поставила канделябр и снова закрыла глаза, на этот раз не от боли, а в знак полной покорности богине, ибо мне отчаянно нужны были ее защита и помощь в этом вместилище зла.

«Помоги мне, – безмолвно взмолилась я. – Помоги мне найти то, что здесь спрятано».

И глазами богини я ясно увидела, что под обгоревшими останками несчастного голубя лежит кусочек серебра с начертанным на нем магическим знаком. Он обернут в черный шелк и перевязан веревочкой.

Это и был талисман, который я так хотела найти. Ибо это он управлял сердцем и разумом Папы Иннокентия. Я подошла к алтарю и, находясь по-прежнему в состоянии глубокого покоя, без всякого волнения отодвинула останки птицы. Я развернула талисман и с помощью магии богини отменила заклятие и освободила Папу из-под власти врага.

Остальным же душам, находившимся там, я шепотом пообещала:

Когда-нибудь я вернусь и освобожу вас всех.

Потом я сосредоточилась на богине и, открыв себя, свое внутреннее зрение, спросила: «А где находится талисман Люка?»

Ответ последовал быстро: «Он находится не здесь».

Его там не было.

Я чуть было не испугалась, но взяла себя в руки и снова взмолилась: «Что мне надо здесь сделать, чтобы мой возлюбленный был спасен?»

Нет ответа.

Снова: «Что мне надо здесь сделать, чтобы мой возлюбленный был спасен?»

Тишина.

Это означало, что тогда я ничего не могла сделать для спасения своего возлюбленного. Ничего. И когда при мысли об этом я издала стон, я потеряла свой божественный центр и сразу поняла, что враг почувствовал меня, что теперь он знает, куда я делась, и что он уже кинулся в погоню.

Все, что я могла теперь сделать, так это сбежать.

Поэтому, по-прежнему невидимая, я побежала. Побежала по огромному дворцу, и моя душа пылала огнем. Мне казалось, что я – та самая голубка, до крови разбивающая крылья о решетку великолепной золотой клетки, в которой находилась. Мне казалось, что святые смотрят на меня с картин как сквозь стену огня. И я подумала: а сколько из них прошли через такие же мучения?

Святые и самопожертвование, смерть и сожжение. Я чувствовала, что задыхаюсь от дыма, но молча обратилась к своим тамплиерам, к своим рыцарям, которые, я знала, последовали за мной в этот священный, небесный и оскверненный дыханием ада город.

– Сюда! Сюда! К месту казни! Враг преследует меня, и я не знаю, что сталось с нашим господином…

Я выбежала из дворца и увидела, что небо разверзлось. И хотя до вечера было еще далеко, было темно, как ночью. Дождь хлынул одной сплошной стеной, которая при порывах ветра осиным роем кусала мое лицо.

Я не стала растрачивать свою силу на то, чтобы защититься от дождя. Мне было не до этого. Ибо трибуна для инквизиторов была пуста, их сиденья убраны, полосатый тент свернут и привязан к каменной стене дворца, где яростный ветер продолжал рвать его в клочки.

Площадь была пуста.

А на насыпи высился обгоревший, обугленный столб, к которому был привязан казненный. Все дрова сгорели. Кости и останки были убраны. Я опустилась у столба на колени и заплакала, положа руку на пепел, а дождь и ветер продолжали смывать его и уносить прочь.

Мой возлюбленный ушел. И снова я спросила богиню: «Для чего? Для чего ты привела меня сюда? Для того чтобы показать мне, что я потерпела поражение? Теперь он принадлежит врагу больше, чем когда-либо».

Глухой стук копыт по грязи. Это прибыли мои рыцари. И они привели коня для меня. Я отерла щеки грязной рукой, на одно мгновение запачкав лицо слезами, смертью и пеплом, которые тут же были смыты дождем.

Но я не сразу смогла встать. Я не могла оставить то место, где я в последний раз видела своего возлюбленного. Я безумно желала последовать за инквизиторами и найти то, что осталось от него.

О, если бы я не была человеком и не имела сердца!

Эдуар, дядя Люка, спешился, помог мне встать и подвел к лошади.

Мы поехали домой, в Каркассон. Я знала, что это было величайшей глупостью, ведь Каркассон был первым местом, где мой враг стал бы искать меня. Но таков был мой путь, указанный мне богиней. И он был словно освещен факелом. Докуда хватало его света, мне было позволено видеть свой путь, но ни шагу дальше.

Мы ехали несколько часов, сквозь ночь и проливной ливень, который все не кончался, по грубым, скользким камням, по холмам, по долинам и лугам, пока я не почувствовала запах растоптанной лаванды и розмарина. Мы почти добрались до дома.

Но тут наконец изнеможение и постоянная молитва успокоили меня настолько, что я смогла ясно увидеть свой путь немного дальше вперед. В побеге для меня не было победы, ибо в таком случае будущее сулило мне лишь новые и новые схватки с моим врагом и ни одна из них не помогла бы освободить моего возлюбленного из его ужасной темницы.

«Сдайся, – прошептала богиня. – Это единственный шанс для расы. Сдайся».

Оставалась лишь тончайшая ниточка надежды на успех, ниточка такая слабая, что малейшее натяжение порвало бы ее. Но поскольку это была единственная надежда, я подчинилась. И, не слушая возражений своих рыцарей, отослала их прочь.

А затем сдалась на милость богини.

Сдалась своему врагу.

Я сдаюсь.

Вот и вся моя история.

Мне больше нечего рассказать.

– Если ваша история правдива, то, значит, грядущий враг – это я, – сказал Мишель с тихой печалью. – И это я виноват в страданиях и смерти Люка.

Ибо это он был в тот день на трибуне для инквизиторов в Авиньоне и сидел между кардиналом Кретьеном и отцом Шарлем. Он был тем, кого Сибилль назвала «младшим вороном», грядущим врагом. Это он в гневе дал приказ жандарму наказать приговоренного за еретические высказывания, а потом пришел в ужас, увидев, к чему это привело. Это было первое сожжение, при котором он присутствовал, то самое, после которого он еле добрел до своей кельи, где его стошнило. А потом Кретьен гладил его по голове и успокаивал.

Он видел Сибилль – то есть мать Марию-Франсуазу, – не зная, кто она такая. Как и вся толпа, он был изумлен, когда она неожиданно появилась около приговоренного, и еще более поражен, когда она восстановила выбитый глаз.

Сердцем он сразу понял, что стал свидетелем настоящего божественного чуда. Он сразу понял, что она – святая, потому что и сам был наполнен тем, что она называла «присутствием»: сладким, свободным, безусловным присутствием божественного. Когда же он узнал, что она – аббатиса из Каркассона, знаменитая исцелением прокаженных, то окончательно убедился в том, что она вызвала в нем подлинно мистическое переживание и что кардинал Кретьен и отец Шарль были не правы, назвав ее действия колдовством.