Чтение онлайн

Теперь она не сжалась по уголкам, не забивалась в темные щели между сознанием и подсознательным, гремела, как может греметь целый оркестр, и в этом звуке была неуемная жажда жизни. Иногда музыка стихала, и начинали играть соло отдельные инструменты. И тогда Марцель уплывал, следом за ностальгическими гитарными переборами, со скрипичной светлой тоской, с лукавым смехом флейты.

— А что ты будешь делать в столице? — Честно? Наверное, все же попробую поступить в консерваторию. Если подведет голос, попробую состояться как композитор. Знаешь, Марцель, мне теперь ужасно хочется изменить этот мир, доказать, что я не зря оставляю Хаффельберг, что вообще все не зря. Рихард говорил, что я никогда для себя не жила, потому что боялась, и теперь мне кажется, что он прав.

Дождь становился сильнее, и его мягкий шелест вплетался в мелодию, как голос еще одного особенного инструмента. Где-то далеко в небе грохотало, глухо и не страшно. Тепло желтели впереди огни станции, похожие издали на игрушку. «Когда будет твой первый концерт, пригласишь меня?» «Конечно!» Она засмеялась.

«О нем напишут во всех газетах. Ты точно не пропустишь!» Рут крепче стиснула пальцы, и музыка просочилась, кажется, прямо в вены Марцеля. «Мне раньше казалось, что забыть — это предать. Но теперь я думаю, что любовь может проявляться в чем-то ином. Не обязательно мучить себя каждый день. Ведь нет никого, кому это было бы нужно, но если создавать что-то новое в мире, что-то прекрасное, может получится искупить вину.

— А если ты не виновата? — Если я не виновата, то все равно останется музыка, и я уже не буду врать себе, оставаясь в том месте, которому не принадлежу. Извини, я так много о себе говорю. — Тебе можно, — хмыкнул Марцель, — ты сто лет о себе не говорила. — Да ну! — рассмеялась она. — Скажешь. Сто лет.

Я не такая старая. — Ой! Это не поезд? Он что, раньше прибывает? — Да, какое раньше? Это просто оптическая иллюзия. Шелтон говорит, что на ровном месте расстояния скрадываются. — Эй, верни багаж, я повезу. — Рут, ты чокнутая так бежать? — Ага! — радостно откликнулась она. Чемодан подпрыгивал на неровностях и дребезжал так, что уши закладывало.

Позабытый зонтик крутился на ветру и, как живой, отскакивал все дальше от дороги. — Да погоди ты, успеем! — крикнул Марцель, но дождь заглушил возглас. — Сейчас я тебя догоню! Он кинулся сперва за руд, потом за зонтиком, ухватился за мокрый край купола из прозрачной пленки, потянул на себя, с трудом дотянулся до ручки. Дождь стекал по плечам вместе с торопливой мелодией фортепьяно. — Догоняй!

Мартель закрыл зонтик, перехватил его поудобнее и, сломя голову, понесся за руд, уже взбирающийся по ступенькам. В желтоватом электрическом свете ее плащ как будто сиял изнутри всеми оттенками алого, как кленовая аллея осенью. Она рывком подтянула чемодан на последнюю ступеньку, развернулась и взмахнула рукой, улыбаясь. На плаще появилось черное пятно, прямо на животе. Споткнувшись, Марцель плашмя рухнул на землю, а когда поднял голову, руд была объята огнем.

И ничего нельзя было сделать. Марцель вытянул руку, сились достать, удержать, рванулся за пределы собственного разума к руд, окутывая ее невидимым покрывалом, но все, что он сумел сделать, — это разделить ее боль и музыку. Боль ушла ему, а ей осталась удивленная, на половине так-то оборванная скрипичная песня.

Тело почернело, точно бумажная кукла, брошенная в камин, и разлетелась хлопьями сероватого жирного пепла. Таким же пеплом рассыпался клетчатый красно-зеленый чемодан. За один вдох. — Нееет! — выдохнул Марцель, подтягиваясь на пальцах и рывком проползая вперед. Под обломанные ногти забивалась грязь, а содранные ладони соднила. Сквозь ватную пелену беззвучия, сквозь пустоту, оставленную исчезнувший музыкой руд пробивался чей-то низкий монотонный голос.

«Нет, нет, нет!» Он поднялся на колени и попытался встать, но тут из темноты выскочила кошка. Черная, мокрая, взъерошенная и шипящая, как тридцать три гадюки. Она подпрыгнула, извернулась в воздухе и полоснула Марцеля по лицу, так что он опять повалился на обочину, инстинктивно закрывая глаза.

Кошка метнулась к нему на грудь, урча, фырча, расцарапывая сжимывая когтями руки и вылизывая щеки. — Нельзя, туда идти нельзя, пирокинетик может сжечь все, что видит, если я выйду на свет. С грохотом подкатил поезд, желтоглазое металлическое чудовище. Кошка ткнулась Марцелев шею холодным носом и жалобно мяукнула. Монотонный голос, отдающий застарелой гнилью, бубнивший, кажется, прямо на ухо, вдруг начал отдаляться.

— Нельзя, снова круг, снова замыкается. Сама виновата, не знала своего места, не хотела искупить, искупить. О, прости меня! Снова круг, круг! С механическим шелестом закрылись двери вагона. Поезд тронулся.

Да к черту все! Отпихнув сумасшедшую кошку, Марсель вскочил и побежал к перрону. Вагоны быстрее и быстрее проносились мимо, пока поезд не вильнул хвостом и не скрылся за краем станции. Гнилой голос стал постепенно затихать. «Не уйдешь, сволочь!» Но когда Марцель выскочил на платформу, там не было никого и ничего, кроме неряшливого пятна сажи на светло-коричневых плитках. Он распластался на полу, прижимаясь чекой к этому пятну, и захотел умереть.

Шел дождь. Настырная кошка сопела в ухо и щекотала жесткими усами. Мокрая одежда липла к коже. Ветер, гуляющий по открытой платформе, кажется превращал ткань в ледяную корку. Анимение потихоньку расползалось из закоченевших ступней ладоней по всему телу, словно кровь заменялась постепенно фреоном. Когда холод достиг груди, Мартель закрыл глаза и погрузился в темноту.

— Прости меня, пожалуйста, прости! Реальный мир ворвался в его сон потоком обжигающей горячей воды. — Открой глаза, я знаю, что ты очнулся. Стоило Марселю разомкнуть губы и попытаться хоть что-то сказать, как его опять размаху окунули в воду. Затылок ударился обо что-то твёрдое, и воздух разом выбило из лёгких.

Но прежде чем Марсель захлебнулся, за вихры его на макушке дёрнули наверх, как морковку из грядки. За раздирающим грудь кашлем он не сразу осознал, что бедного телепата никто топить не собирается. Огромная ванная в доме Вальцев, знакомая розово-голубая плитка на стене, пластиковая ширма душевой кабины, злой как черт Шелтон, все в той же белой водолазке для особых случаев. — Нет, топить меня все-таки будут.

Вижу у тебя в глазах тень мысли, — холодно произнес стратег. — К сожалению, только тень. Марселю показалось, что ледяной океан из разума напарника потихоньку перетекает в ванну. Глубина в полметра сразу показалась ужасно опасной. — Ха! Ты… Ты меня нашёл, да? — Как видишь. Убедившись, что телепат способен прямо сидеть, не сползая под воду, стратег отстранился.

Как ты думаешь, о чём сейчас пойдёт речь? Воспоминания, слегка поблегшие из-за экстремального пробуждения, сжали горло стальной рукой. — Он убил её, Шелтон! Он… — Нет, не об этом! — повысил голос стратег, и от него пахнуло такой всепоглощающей яростью, что Марцель инстинктивно отшатнулся, теряя равновесие, и опять нахлебался воды.

О твоем поведении на вечеринке! Ты хоть понимаешь, что наделал? Ты вообще хоть изредка задумываешься, что творишь? С каждой фразой голос его звучал тише, каждое слово будто вбивало раскаленный гвоздь в позвоночник. Ты просто используешь людей, поддаешься порыву и внушаешь большим чёрт знает что, снимаешь естественные запреты и никогда не думаешь о том, что это за собой повлечёт. — Я думаю, я думал, что Рут будет хорошо. Из-за меня её сожгли заживо. Шелтон, я…

— Заткнись и дослушай. Кстати, это вторая твоя проблема — ты не умеешь слушать. Больное колено подогнулось, и Шелтон едва успел сесть на табуретку рядом с ванной. На окипенно-белой водолазке среди пятен от воды выделялись несколько блеклых розоватых мазков, на плечах и в районе горла.

Уже долгое время я смотрю на твои идиотские выходки сквозь пальцы. Видимо, зря, потому что чувства меры у тебя отсутствуют напрочь. Ты не знаешь, когда стоит остановиться, а ведь есть области, в которые вмешиваться нельзя. Ты ведь сам на своей шкуре испытал, что посягательство на разум и свободу воли, много хуже убийства, больнее.