Чтение онлайн

Сначала неощутимо, едва касаясь, потом на секунду прижался плотнее, отпрянул, впитывая всеми телепатическими рецепторами ее ощущения и желания, снова склонился и очертил контур губ языком, обжигаясь призрачным послевкусием красного перца. Ульрикия прерывисто выдохнула, и он прижался плотнее, щекочая языком десны. Опять тот же вкус перца, чертова пицца, надо было брать что-нибудь сладкое, черт, черт.

Прикусил слегка губу и отстранился. Дыхание безнадежно сбилось, как у осматика. Ты ведь серьезно? Он не различал уже ток крови в висках и шум дождя. — Не издеваешься? — обмякнув, Ульрике уткнулось лицом ему в плечо. — Это ты издеваешься, — прошептала еле слышно, но каждое слово гудело в ушах, как подводный колокол.

Она забралась руками под свитер Мартеля и начала беспорядочно оглаживать ладонями спину, бока, поясницу, горячие-горячие ладони, жесткие, почти по-мальчишески.

Красивый, такой красивый и чистый!

И в мыслях у нее был сплошной Марцель — обнаженный, тяжело дышащий, с неприлично искусственными губами, в пустой белой комнате со связанными за спиной руками. У него вырвался смешок. — Ты забыла, кто здесь монстр? — выдохнул Марцель ей в макушку. Ульрик я царапнула ему спину ногтями. «После трёх обломов я обязан отыграться.

Не двигайся!» При такой близости телепатический приказ подчинял мгновенно. Ульрики даже испугаться не успела. Застыла послушной куклой, и только через несколько секунд у неё по спине прокатилась волна мурашек. Марцель отсел и торопливо стянул в себя свитер, ёжась от сырого сквозняка, скинул ботинки, аккуратно свернул носки и отложил в сторону, сложил по шву брюки и только только потом обернулся к Ульрике. В мертвенных вспышках молний она казалась восковой игрушкой.

Только глаза были живые и черные, как у настороженного зверька, а воображаемый Марцель тяжело дышал в белой комнате. — Я лучше, чем твои фантазии! — прошептал он на ухо Ульрике и прихватил губами мочку. Покатал ее языком, как леденец, отстранился и дунул. — Намного, намного лучше. Он сам себя едва слышал за грохотом дождя почерепиться, хлёсткого, жуткого, как будто небо извергало не воду, а ледяное крошево.

Выставь руку из-под крыши, изрежет в лоскутье, и сам воздух то ли стынет, то ли стонет на два голоса, мужской и женский. Марцель чувствовал себя так, словно он уже наглотался этого размолотого льда, в горле скребло, жар выкручивал кости.

Лучше.

Ульрике не могла говорить, но мысли у нее были отчетливыми как отпечаток в горячем сургуче. Мартель откинулся назад, опираясь на отставленную руку. Глаза уже привыкли к темноте и слепящим вспышкам, но Ульрике все равно оставалось темным пятном. Вся в черном, растрепанные волосы падают на левую половину лица, спина напряжена сутулина, приказ замереть и не двигаться никто не отменял.

«Закрой глаза». Он пересел почти вплотную и положил ей руки на плечи, огладил сквозь водолазку, не давая привыкнуть к ощущениям. Легко, полной ладонью, с нажимом, большими пальцами, укол ногтями, прикоснулся к предплечьям, к груди, очертил контур лопаток, поясницу и живот, как будто сам был слепым и изучал на ощупь каждый сантиметр тела. И все это молча, прижавшись лбом к горячему лбу, неровно дыша, почти не различая, в чьих венах пульс грохочет так, что заглушает сам дождь.

— Ты ведь ждала! Марцель подался вперед, скользь, касаясь щекой ее щеки, чувствуя, как влажные волосы щекочут шею, проник большими пальцами под край водолазки и медленно повел руками вверх, впитывая ощущение ульрики, а зно под сырого сквозняка по обнаженной коже, зуд в губах от невозможности целовать, мурашки по спине.

На долю секунды Мартель засомневался и едва не послал Игры к черту. Хотелось, чтобы и его гладили тоже, касались везде, заставляли выгибаться, сплетаться руками и ногами, предугадывали желания. — Ты хоть представляешь… — он сам не верил в то, что говорил. — Представляешь, насколько я терпеливый.

Очень….

Ульрике была, как марионетка на веревочках. Подняла руки и прогнулась, когда Марцель стягивал с нее водолазку, под которой ничего, только тело, гибкое, влажное от испарины. Замерла с закрытыми глазами, пока он непозволительно, невыносимо долго пытался расстегнуть ее джинсы, а потом снять их, слишком узкие и царапающие чувствительную кожу.

Когда он с изматывающей аккуратностью складывал одежду ульрике, руки у него уже тряслись.

Я маньяк, просто маньяк, просто…

А Марцель из ее воображения, уже не связанный, ласкал себя и смотрел поверх сползших очков, узких фиолетовых стеклышек, и подвеска с черепом на дужке раскачивалась неправдоподобно медленно. Он стиснул зубы и выдохнул. — Раз, два, три… — Ты меня доведешь, — выговорил, едва не сорвавшись на всхлип. С голосовыми связками творилось что-то странное.

Ульрике беззвучно рассмеялось, и Марцеля прокинул ее насмявшийся плед, заставил раскинуть руки и ноги, почти лег сверху, но только почти, касаясь разве что дыханием. Выждал неописуемо долгую секунду, а потом вкратчиво спросил. — Что ты сделаешь, Ульрике, если я сейчас скажу, как как ты там говорила, еще не время, давай продолжим потом.

И отпустил ее, снимая приказ на неподвижность. Ульрики вскинулась, как пружина выпрямилась, оплела руками, ногами, притиснула к себе так, что больно стало, и хрипло-выдохнуло в ухо «Убью!». Марцель засмеялся, кашляющим смехом из-за недостатка воздуха. «Мы идиоты!».

«Да!».

Это да было на выдохе, вибрирующие и хриплые, а точно остающиеся под кожей, уничтожающие саму способность мыслить словами, смешивающие фантазии и реальность, и Марцеллю оставалось лишь немного отстраниться и качнуться вперед на долю секунды, отставая от своего двойника.

Из воображения «самый-самый-самый-самый лучший, хороший, замечательный».

Она действительно так думала, не фальшивила ни единой стрункой души, и от этого сносило крышу напрочь и безвозвратно. И Марцель не мог остановиться. Он гладил, двигался, выцеловывал губы, щеки, скулы, выгибался, позволял дергать себя за волосы, сдавливать коленями бока, слизывать кровь с прокушенной губы.

Самое, самое, самое, самое лучшее, хорошее, замечательное!

Крик, наверное, слышал весь город. Марцель некоторое время просто лежал, рван и дыша, и вслушивался в канонаду ледяного дождя. Да уж, если гроза и скрыла звук, то телепатию… Бедные, бедные люди, метров на триста вокруг. Он хмыкнул, и улерикия, довольно сопящая ему куда-то в шею, сонно спросила, — Ты чего? — Так, кое о чем подумал, — зажмурился Марцель, крепче, прижимая ее к себе.

— Тебе не холодно? — Не-а, но скоро будет, и я локоть расквасила, тут пол неровный. — Бедняжка, сам-то… Переругиваться даже в шутку откровенно не хотелось, просто так лежать тоже. — Ульрике, ну не то чтобы это было важно, но все-таки тебе сколько лет? Она щекотно рассмеялась ему в плечо.

Больше семнадцати, не переживай. «И больше, чем тебе», — добавила, когда он царапнул её по спине. «Кстати, тебе тоже больше, чем ты думаешь». Влага на коже постепенно высыхала, и появлялось тянущее ощущение, лёгкий дискомфорт, напоминание о том, что в мире есть ещё что-то, кроме удовольствия. Казалось даже, что это чувство не столько физическое, реально существующее, сколько фантомное, воображаемое.

Так беспокойство наяву выливается в нашествие кошмарных тварей во сне. Марцель улыбнулся голодной темноте над своей головой. «Хочу в душ, нет, в ванну, нырнуть с головой, и чтобы ульрики рядом, в воде и пене. Мне тридцать четыре. А выглядишь на двадцать, или даже меньше». «Буду считать, что это комплимент», ухмыльнулся он.

«А с какого возраста ты себя помнишь?» Марцель чувствовал себя так, как будто его выдернули из-под теплого душа и сунули голышом под ноябрьский ливень. — Откуда ты знаешь про… Так, с какого? — С четырнадцати примерно, — раскололся Марцель. — Ну, мне так проще считать. Все вокруг считали, что мне четырнадцать-пятнадцать, а я сам не знал, вот и решил, что буду вести отчет с четырнадцати.