Чтение онлайн

— Не плачь. Есть и хорошие новости.

Я открываю глаза.

— Иллити не могут отказать в сексе вообще никому. Даже если бы я сейчас к тебе полез, ты не смогла бы меня отвергнуть, если бы не одно обстоятельство. — Он улыбается. — То, что ты чувствуешь боль. Это яд Севера. Именно это вещество даёт тебе волю к сопротивлению. Минус в том, что скоро яд зверодемона выйдет из твоей крови. Если ты вдруг подумала, что сможешь попросить яд у Гончих, не стоит этого делать. Их яды, конечно, похожи, но любой другой может тебя убить. Так что лучше не рисковать и попросить Псаря кусать тебя периодически. Это больно, как ты уже успела заметить. Так что тебе выбирать — боль физическая или боль душевная, из-за унижения.

Он молчит, давая мне время переварить информацию. Вот что имел в виду Саид, когда говорил, что скоро мне будет мало. Особо сдержанной я никогда не была. Мне всегда нравились красивые мужчины. Нравились Высшие демоны. И Саид. Но одно дело хотеть Саида или того же Ивара, и совершенно другое — лезть на стены от сексуального голода, молясь, чтобы трахнул хоть кто-то. Вспомнились и слова Эктиана о том, что у гения на меня планы.

— Я могу попросить. За Севером должок, так что он не откажет.

— Зачем это тебе? — спрашиваю я одними губами.

— Хочу вывести лекарство от всей этой сексо-демоно-зависимости. — Крисс пожимает плечами. — И ты нравишься мне. Я все ещё надеюсь на свидание.

— Мужчины, — я закатываю глаза, — только две мысли — ням-ням и тык-тык.

Несмотря на мой хрип, колдун услышит эти слова и тихо смеется. А я вдруг обнаруживаю, что ему идёт веселье. Он смеётся добродушно, в уголках его глаз морщинки. Совсем не так, как Ивар, со снисходительной усмешкой, как потешаются над забавной зверушкой. И не как Саид — с хищным прищуром и оценкой, насколько сильно увязла его жертва. Крисс смеётся красиво, как обычный человек, хоть он и колдун. А раз уж он в таком хорошем расположении духа, решаюсь спросить:

— Северу было достаточно собственного ресурса... — Пытаюсь сглотнуть, но во рту слишком сухо. — Зачем он...

— Укусил тебя? — догадывается Крисс. — Он же принц. Захотел и взял. — Колдун на мгновение задумывается, осматривая моё лицо. — Знаешь, Псарь не так прост, как может показаться на первый взгляд. Думаю, у него на это были свои причины. — Улыбается, но как-то загадочно. — Которые он вряд ли нам озвучит.

Отрываю от него взгляд, переводя на потолок. Но обдумать свои слова Крисс мне не даёт.

— Я попрошу его прийти к тебе в штаб.

Благодарно киваю.

— Выпей это. — Он протягивает мне пузырёк с тёмно-зелёной жидкостью. — Это экстракт сон-травы. Все же я пообещал Саиду сделать все для твоего выздоровления. — Колдун некоторое время молчит, наблюдая, как я опрокидываю в себя содержимое флакончика. — Этот джинн... в своей извращённой манере, но он заботится о тебе.

Я протягиваю ему пустой сосуд. В как он выходит, уже не запоминаю.

Кто из нас может с точность сказать, что правильно, а что нет. Все мы живём в рамках, придуманных до нас. Все вынуждены мириться с теми или иными правилами, законами, наставлениями. И все мы злимся из-за этого. Отчаянно жаждем стать свободными, избавиться от оков. И порой просто не способны понять, что, не внимая предостережениям тех, кто оберегает нас, приговариваем себя к погибели. Но у каждого свой путь. Каждый должен пройти его в одиночестве, самостоятельно, а не сидеть и ждать, что кто-то поможет, подскажет. Правильность иллюзорна. А неправильность смертельна. Счастлив тот, кто жизнь прожил, балансируя между двумя этими прямыми, в опасной близости от них, но не пересекая границ.

— Так ничего мне и не скажешь? — Саид смотрит на меня не мигая.

А я молчу. Считаю секунды до открытия портала. Что мне ему сказать? У него четыре невесты, и он женится на них, потому что это политика. Он принц. Будущий король. Он не расторгнет отношения с невестами, потому что их семьи его поддерживают, раде меня одной. Тем более ради меня. Кто я? Всего лишь Ловец. В жестоком мире принца джиннов мне места нет. Я не хочу быть одной из многих. Потому что уже не просто его хочу. Сердце обливается кровью и больно стучит. Сжимается, норовя прыгнуть ему в руки. Глупое сердце.

— Почему? — он недоверчиво смотрит на меня.

Его биополе бушует электрическим штормом, и на мгновение мне кажется, что оно пульсирует в такт биению моего сердца. Гоню эти мысли прочь. Нельзя дать слабину. Нельзя позволить надежде пустить свои щупальца в душу. Я молчу о том, что не хочу ползать в его ногах, вымаливая крохи ласки. Уж лучше заживо подохнуть, чем дождаться момента, когда он вышвырнет меня прочь. Уж лучше руки в кровь разбить сейчас, чем потом раненым волком выть, когда стану не нужна. Ведь не стать мне для него кем-то большим. Наложница — вот мой потолок.

— Просто скажи, что не так, — требует он.

Берет нахрапом то, что просьбами не взять. А я не стану претендовать на него, настаивать, чтобы он оставил других женщин. Он прошёл долгий путь к своей цели, а принцем стать не так уж и просто. И я не говорю. Потому что я не королева, чтобы ждать империи, готовой упасть к подножью моего трона. Нет у меня трона. И короны мои бутафорские. Фальшивые. Королева выпускного. Хочется рыдать и хохотать одновременно. Но я держу маску. Преображение в иллити дало мне для этого больше сил. И я ими пользуюсь. Если Саид учует мои чувства, то надавит на них, как на больную мозоль. И тогда я стану пылью у его ног.

Толкнёт манипуляциями, куда захочет. Раздавит. Выжмет. Он уже сделал это.

Оливия и Катя зовут меня. Портал открыт, и нам пора. Бросаю последний взгляд на гения и молча ухожу. Он смотрит мне вслед, как тогда, когда мы встретились впервые. И это правильно. Как все началось, так должно и закончиться. Ступаю в портал, вслушиваясь в шипение, и слышится мне голос Саида за спиной: «Это не конец, Мая». Глупое сердце хочет слышать то, чего нет.

Подруги охают вокруг меня. Они чувствуют изменения. Но причина не в этом. А в том, что волосы мои не уложены аккуратно, а топорщатся в беспорядке. Нет на мне накладных ресниц и слоя косметики. Свои длинные ногти я обрезала. Я уже не та, что уходила, и прежней мне никогда не стать. А я и не хочу. Отшиваю подруг, как только нахожу удобный момент, ссылаясь на отчёт. Сбегаю к себе. Дневник — это хорошо. Писанина помогает отвлечься, собрать мысли в кучу и избежать никому не нужного трёпа. Впредь буду все записывать, не для библиотеки Странников, а для себя.

Вижу Ивара. Он здоровается со мной странно, сказав:

— Привет, Мая-настоящая.

И улыбается. А я впервые смотрю на него по-другому. Не как на секс-машину. Но как на личность. С его тысячелетней мудростью. С его тоской. И хорошо, что ничего между нами не случилось. Потому что эту его тоску мне не утолить, не восполнить. Он останется моей недосягаемой мечтой, поскольку мне не насытить его, не унять его голод.

Многие женщины думают, что мужчинам от них нужен только секс. Просто есть такие мужчины, которые зациклены на инстинкте, стремлении покрыть как можно больше самок. А есть такие, как Ивар. Им недостаточно отработанной механики движений. Им подавай всплеск, чтобы до зуда на коже, до жара в крови, до ломоты в костях. Чтобы кружилась голова, и пьянеть от одного лишь взгляда. Секс — это танец душ. Соитие сознаний. Взлёт к звёздам и падение в бездну. А если всего этого нет, какой тогда смысл во всей этой возне? Как в прозябании на нелюбимой работе. Этого достаточно для того, чтобы существовать. Но недостаточно, чтобы жить.

Эпилог

Он наблюдает за ней, маринуя в ожидании, как мясо в вине. Она сидит на своей узкой кровати, в этой маленькой комнатушке, сложив руки на коленях. Лоб её покрыт испариной, и он слышит, как маленькая капелька пота стекает по её спине. У неё взъерошенные волосы и воспалённые глаза. Наркоманка.

Он даже чувствует укол вины за то, что не пришёл раньше. Тогда ей было бы легче. Но не проще перенести боль. Он подходит, протягивает руку, помогая встать. И она тут же оказывается в его объятьях, приникая всем телом. Хватается за его плечи руками, как будто тонет, и только он один может её спасти. А ведь и вправду — только он. Глупое стечение обстоятельств, и вот он уже спаситель. Не садист. Не живодёр. Не убийца. Хотя одна спасённая душа не поможет очистить его прошлое, не усмирит жестокость.