Чтение онлайн

Из темноты внезапно выехал полицейский экипаж. Открылась дверь. Показалась рыжая голова бледного, как хрустящий под ногами снег, Яшки.

— Гордей Назарович! — И только глазища выделялись темными пятнами, заблестевшими от возбуждения, стоило ему отыскать фигуру пристава. — Слава богу, успел.

— Чего стряслось?

— Срочно в участок вам надобно, Гордей Назарович. Купец энтот, вами пойманный, шуметь изволит. Угрозами сыплет, с городничим повидаться требует. Кричит, не отпустим, он до самого царя дойдет, никому несдобровать. А мадам Жужу сообщить что-то срочно желает. Пренепременно вам.

Ермаков скрипнул зубами. Звук вышел протяжным, отчетливым. Зря он так их не бережет. Сомневаюсь я что-то в местных стоматологах. Кстати, тоже задача — выяснить уровень текущей медицины. Что доподлинно известно — антибиотики еще не изобрели. Как-то вот совсем не хочется ничем болеть.

— Гордей Назарович, вы обо мне не беспокойтесь, поезжайте, — поспешила я облегчить муки совести пристава, — Отсюда до моего дома — рукой подать. А для вас лишнее время, большой крюк. Лучше поторопите Поля Маратовича с заключением по ножу. И господина Тичикова обследовать прикажите, на предмет царапин или ран от удара табакеркой.

Не сильно успокоили Ермакова мои слова. Но, видимо, деваться было некуда. Поморщился, едва слышно выругался. Стряхнул снежинки с рукава темного кафтана и бросил на возвышавшегося над нами извозчика хмурый взгляд.

— Барышню до дома домчишь. Головой отвечаешь.

— Будет исполнено, ваше благородие. Никуда не сверну.

— А пассажир? — кивнул Гордей на притаившийся в уголке пролетки черный куль.

— Так господину, хорошему, тоже до Кривоколенной надобно. Уж свезу…

Господин и вправду оказался «хорош». Стоило приставу подхватить меня за талию и усадить на обитое красным сукном сиденье, укрыв сверху меховой накидкой, как в нос ударил кислый запах перегара. И такой мощный, что не сиди я уже, свалил бы с ног.

Лошади тронулись с места. Коляску закачало, как на волнах.

— Гордей Назарович, я завтра к вам, с утреца, — помахала рукой отдалявшейся фигуре. — Прошу, дождитесь меня к допросу.

Ветер донес до уха отрывистый смех. И вот пойми, то ли принадлежал он приставу, то ли показалось…

Гул в ушах, стук копыт по мостовой, перезвон колокольчиков — оказались до того убаюкивающими, что я не заметила, как заклевала носом. И только встрепенувшийся сосед — громко закряхтевший, решивший поменять бок, к которому привалился — заставил вздрогнуть.

— Ой, простите.

— Софья Алексеевна? — раздался рядом смутно знакомый запинающийся голос. — Вы ли это?

Признаюсь, я не сразу его узнала. Голос показался знакомым и только. Но стоило мужчине стащить с головы черную накидку, и пройтись ладонью в овчинной рукавице по примятым волосам, как я удивленно захлопала глазами.

— Ефим Ефимович?

С нашей последней встречи отчим моего несостоявшегося жениха несколько изменился. Все та же седина, уныло обвисшие усы. Вот только бледное, уставшее лицо и ввалившиеся глаза, густо обведенные черными кругами.

Так и не скажешь, что передо мной муж вдовой графини. Весь помятый. Дорогое пальто в грязных пятнах, будто его где-то валяли. И исходящий от тела удушливый, кислый запах, способный даже лошадь свалить с ног.

— Какая неожиданная встреча, — искренне подивился он. — Вот уж кого не чаял, не гадал здесь встретить.

И вправду, занятный пассаж.

Мне не должно было быть дела, до постороннего, в общем-то, мужчины. Но, учитывая, что в округе из всех общественных мест — только булочная купца Камзолкина и бордель мадам Жужу. Не профитроли же он, право слово, в таком состоянии покупал? Тем более что заведение, ввиду позднего времени, уже закрыто.

Алкоголь редко шел рука об руку с логикой. А потому Ефиму Ефимовичу до таких мелочей не было никакого дела. Он продолжил взирать на меня с добродушной улыбкой. Изредка икая и поправляя стоячий воротник.

— Наслышан, вы Сереженьке нашему на дверь указали. Помолвку надумали разорвать? Напрасно, ох, напрасно…

— Почему же?

— Долгий это разговор, — покачал он головой. — А мы без малого у дома. Ежели только остановить загодя, по парку прогуляться. Ветерок, благо, утих.

И вправду, пролетка летела словно выпущенная из ружья пуля. Извозчик, явно вдохновленный наставлением Гордея, яростно понукал лошадей. Вот показался небольшой парк. Названный Кривоколеным, как и улица, на которую он выходил. И где соседствовали наш с тетушкой дом и Бабишевский особняк.

С одной стороны, разговаривать с нетрезвым мужчиной большого желания не имелось. С другой — это ж сколько вопросов я могу ему задать?

И по поводу пасынка его, что внезапно, с бухты-барахты, воспылал к барышне Леденцовый пылкой страстью. И про роковой для убиенной Сонечки праздничный обед.

Я кивнула. Ефим Ефимович, пытаясь впечатлить меня молодецкой удалью, стащил рукавицу, засунул пальцы в рот и издал совсем не соловьиный свист. Даже парящая над нами Алевтина встрепенулась.

— Голубчик, попридержи коней, мы с барышней прогуляться изволим.

Опешивший извозчик натянул поводья. Бросил на меня вопросительный взгляд.

— Действительно, метель утихла. Вечер чудный. А мы с господином Борниковым хорошие соседи, так что все в порядке.

Одарив хмурого мужчину рублем и вежливой улыбкой, я, с его помощью, выбралась из коляски. Проигнорировав неуклюже подставленный локоток покачивающегося спутника, прошла вперед.

— Ефим Ефимович, как хорошо вы помните обед в честь нашей с Сергеем Даниловичем помолвки? — полюбопытствовала я, стоило нам с Бортниковым выйти на протоптанную дорожку, где справа росли высокие ели, а слева — тек наполовину заледеневший ручеек. — Тот самый, где я так неудачно ударилась головой, из-за чего забыла большую часть своей жизни.

Мужчина шел следом. Покачиваясь так, что не умей он ловко пользоваться тростью, в которую вцепился, как в любимую жену, пришлось бы тащить его на спине. А это, при существенном различии наших габаритов, непосильная для меня задача.

— Отчего ж не помнить? Помню, — раздался в холодной тишине его скрипучий голос. — Я, право, выпил тогда лишку, но какое же несчастье… Торжество в самом разгаре, а виновницы и след простыл. Сереженька кинулся искать и нашел. На полу. Без чувств. Испужали вы нас, милая Софья Алексеевна. По сей день душа не на месте.

— Ефим Ефимович, а кроме меня, никто тогда из гостиной не выходил? Ну так, чтобы надолго?

— Да как будто бы нет, — поравнявшись со мной, пожал он плечами. — Однако, к чему ж эти тягостные воспоминания? Было и прошло. Вам, барышня, о жизни семейной заботиться след. А память… память — дело наживное. Я обещал сказать и скажу — напрасно вы, Софья Алексеевна, Сереженьку отталкиваете. Достойнее мужа — не сыскать.

И пальчиком указательным в небо погрозил. Мол — «ай-я-яй, какая негодница ты, Соня». Ну, сейчас начнется. Сереженька и швец, и жнец, и на дуде дудец. И ведь не поспоришь. Кто же в здравом уме с пьяными спорит?