Чтение онлайн

Изготовив такое смертоносное, убийственное оружие, Гюли вернулась домой. Она так привыкла считать этот дом своим, что забыла думать о том, что дом принадлежит другому, вернее, принадлежал до недавнего времени, а она его, по существу, украла.

Старик молился, когда Гюли вошла в его комнату.

— Ты можешь хотя бы минуты молитв не осквернять своим присутствием? — злобно закричал на нее старик. — Я тебе запретил появляться в моей комнате.

— Поговорить надо.

Старик злорадно посмотрел на Гюли.

— Боишься, что скажу Мир-Джаваду, как ты ему рога наставляешь? Может, и скажу, а может, и не скажу! Смотря как себя вести будешь!

Гюли улыбнулась.

— Кто тебе поверит, старый сморчок! Тебе тоже было запрещено появляться в моих комнатах.

— О сыне думал, машинально ноги привели, ведь это его комната была.

— Мечтаешь встретиться?

— Это моя единственная надежда.

— На том свете встретитесь, на этом больше не увидитесь.

— Врешь, шлюха, — побелел старик. — Мир-Джавад мне обещал…

— Мало ли чего мужчины обещают, — перебила его, рассмеявшись, Гюли. — Вот, посмотри! Прошлогодние списки нашла, в них твой сын. Он уже давно мертв.

И Гюли швырнула списки старику на стол. Тот дрожащими руками надел очки в серебряной оправе и, медленно шевеля губами, стал читать весь список сначала, отмечая знакомые имена:

— Эри! И ты здесь! Какая светлая голова… Мамед! Тебя-то за что? Ты ведь и мухи не обидишь…

Дойдя до конца списка, старик прошептал фамилию, имя и отчество своего сына, затем повторил их громче и вдруг закричал на весь дом с силой, которую трудно было предположить в этом слабом, тщедушном теле.

— Не-е-т!.. Не-е-т! Он же мне обещал! Я ему все отдал: свою честь, свой дом, богатство… Я такой выкуп дал… А он целый год уже мертвый…

Старик заплакал обиженно, как плачут только маленькие дети, вытирая кулаками глаза.

— Звери!.. Это разве люди? Хуже зверей, звери хорошие… Вот почему он мне снится каждую ночь маленьким: ручонки протягивает и смеется…

Старик завыл. Его страшный вой выплеснулся через открытое окно и всполошил всех окрестных собак, они также страшно завыли в ответ. Гюли побелела от страха, от жалости слезы у нее хлынули ручьем из глаз, но признаться в подлоге было уже некому, старик сошел с ума; стал смеяться радостно и счастливо, протягивать руки видимому только ему маленькому сыну и нежно звать его:

— Иди ко мне, бала, смелей иди, труден только первый шаг, главное, не упасть после первого шага, главное, не упасть…

Старик потянулся вперед и упал, глаза его застыли. Гюли отпрянула от него в ужасе. Старик был мертв. Он и жил одной надеждой, а с ее смертью ему нечего было уже делать на этой земле. Гюли поспешно схватила списки и выбежала из комнаты убитого ею хозяина. У себя в комнате она отрезала аккуратно ножницами совершенный ею подлог, сожгла клочок бумаги, а списки отвезла в инквизицию и положила на место: мало ли, вдруг кто хватится. Впрочем, за все время ее работы секретарем о них никто не спрашивал, никто ими не интересовался…

Мир-Джавад приехал и вышел на работу на следующий же день.

Увидев Гюли, рявкнул:

— Пить начала?.. Отлуплю!

Гюли зарыдала. Вся боль и обида, весь ужас пережитого выплеснулись наружу и затопили комнату. Мир-Джавад отпрянул от этого потока и закрылся в кабинете. Выждав какое-то время, он вызвал Гюли к себе.

— У нас все остается по-старому. Не бесись!.. Не забывай: у нас — сын! Что с тобой случилось?

— Старик умер.

— Знаю, донесли… Все к лучшему. Я так и не придумал: как ему сообщить, что его сын уже год, как мертв…

— И ты об этом знал? — ужаснулась совпадению Гюли.

— Договор был заключен, но помочь его сыну я просто не успел: он убежал с острова, решил переплыть океанский пролив, и его разорвали акулы, их там специально разводят, скармливая им трупы заключенных.

— И ты молчал? — Гюли смотрела на него со страхом.

— Что я, дурак, такую выгоду упускать? Тебе тоже кое-что перепало, для тебя же старался. Да и старик лишний год прожил, на молодой женился, чем плохо?..

— На мне его смерть!

— Выбрось из головы! Одним на земле меньше, одним больше… «Лес рубят — щепки летят»!.. Людей у нас много.

Гюли ушла было из кабинета, но у двери вдруг решилась и сказала:

— Еще! Шофер пристает с гнусными предложениями. Вчера пришлось палкой ему всю морду разбить, чуть не изнасиловал.

— Чуть, или изнасиловал, — криво ухмыльнулся Мир-Джавад, — шучу, не сердись, чуть-чуть не считается. Не беспокойся, я его охлажу.

Гюли вышла из кабинета, а Мир-Джавад достал из стола сильный цейсовский бинокль и стал смотреть в сторону гаража во дворе инквизиции. Группа шоферов, собравшись возле одной из машин, «убивали время», «травили» анекдоты, курили анашу и перемывали косточки своим шефам. Потом все эти разговоры ложились в записи на стол к Мир-Джаваду, иногда из какой-нибудь мелочи можно было раздуть серьезное дело. Шофер Мир-Джавада, сверкая новыми золотыми зубами, вставленными взамен своих, выбитых, с тщательно замазанными синяками на лице смеялся и шутил больше всех. Глаза его скрывали огромные черные очки, что делало его похожим на итальянского мафиози. Мир-Джавад долго смотрел на него, обдумывая, что ему делать с этим негодяем, затем вызвал своего помощника, показал ему в бинокль на шофера, тихо прошептал инструкции. Тот молча слушал и согласно кивал головой.

Мир-Джавад задержался в кабинете до ночи, работы накопилось много за время свадебного путешествия. Шофер покорно ждал, была его смена. Он нервничал, кошки скреблись на его душе.

— Будь проклят тот день и час, когда мне в голову пришла эта шальная мысль овладеть Гюли, — ругал он себя. — Из-за одной сладкой ночи можно угодить на остров Бибирь, вдруг эта дура признается Мир-Джаваду… Да нет, что она, сумасшедшая? Ну, загонят меня на остров, так ей все равно не простит этой ночи со мной, выгонит к чертовой бабушке… А у нее ребенок! Еще скажет, что от меня… Нет, промолчит, уверен, будет молчать. Подожду… Промолчит, значит, боится. Как миленькую, заставлю спать со мной, когда шеф занят, а он теперь будет часто занят по ночам: молодая жена, красивая, не чета этой деревенской девке… Но какое тело, какое тело у нее. Гурия!

Поздно ночью, наконец, Мир-Джавад сел в машину и велел шоферу везти его к Гюли. Машина охраны последовала за ними, Мир-Джавад никого из охраны в свою машину не взял. Шофер, услышав свой адрес, испугался, встревожился, холодный пот заструился по его спине. Ведя машину, как во сне, шофер подъехал к дому, лихорадочно соображая: будет разговор втроем, после которого его отправят по этапу, и это будет лучший вариант, или нет. Остановив машину у входа в дом, шофер быстро выскочил из машины, чтобы услужить Мир-Джаваду и открыть дверцу перед ним.

И тут прозвучали выстрелы из винтовки. Подряд. И нее три пули попали в шофера. Первая пуля его ранила. Он обернулся и посмотрел умоляюще на Мир-Джавада. Тот сидел неподвижно и, улыбаясь, смотрел на него. В глазах Мир-Джавада шофер прочитал свой приговор. И в нем была только смерть. И она тут же прилетела со второй пулей. Так что третья уже была лишней. Охрана выскочила на выстрелы, прочесала тщательно все окрестные дома, но никого из чужих не нашла.

Вдова голосила на похоронах: жаль ей было все равно своего непутевого молодого мужа, отца ее маленькой дочери. А Гюли улыбалась, возможность распоряжаться жизнью и смертью начинала ей нравиться…