Чтение онлайн

— Ну хватит, орлы и соколы, — властно сказал Кузьмич. — Малость позабавились, и будет. Делом занимайтесь.

— Кузьмич, дай я хоть…

— Делом, говорю, займись, — в голосе старика звенел металл.

— Садись, тварь, — буркнул штабс, придвигая бумагу и доставая авторучку.

Мазур огляделся, опустился на крашеный табурет. Кузьмич примостился где-то в углу, так, что Мазур его не видел. Время от времени он определенно подавал какие-то условные сигналы, потому что штабс, то и дело бросавший взгляды через плечо Мазура, вдруг охладевал к избранной теме разговора, даже прерывал вопрос на полуслове.

Допрос, по оценке Мазура, выпал не из самых трудных. У штабса определенно были кое-какие навыки, не мог не служить в каком-то из ведомств, где допросы — хлеб насущный и рабочие будни. Но глубоко он не копал — видимо, не получил такого приказа. Перепроверил все, что было написано у Мазура в паспорте, немного поинтересовался военной службой — при этом не проявил никакого интереса к военным секретам и вообще к развернутым деталям, скользил по поверхности, словно бы заполняя не особенно длинную анкету.

Штатскому человеку, конечно, трудно было бы выдать себя за профессионального военного. Но военному моряку со стажем в четверть века, тем более прошедшему должную подготовку «морскому дьяволу», не столь уж трудно прикинуться пехотным майором, вылетевшим в запас после горбачев-драпа из Восточной Европы и прибившимся в охрану одной из питерских торговых фирм… Тем более на таком допросе, который можно со спокойной совестью назвать дилетантскими забавами. Бывает, конечно, что битый волк с умыслом прикидывается дилетантом — но, здесь — Мазур мог прозакладывать голову — таким вариантом и не пахло.

В заключение штабс-капитан, упорно именуя Мазура «тварью» и «большевистской мордой», снял у него отпечатки пальцев — умело и быстро. И махнул на дверь в смежную комнату:

— Туда ступай, морда.

За дверью оказался неплохо оборудованный врачебный кабинет — вот только врач согласно местной традиции, с которой Мазур уже стал помаленьку свыкаться, был опять-таки словно бы позаимствован из дореволюционных времен: в черной тройке старинного покроя, стоячем воротничке с загнутыми углами, при темно-красном галстуке в белый горошек, золотом пенсне на черном шнурке и чеховской бородке. Эскулап оказался полной противоположностью соседу-штабсу — он расспрашивал Мазура о здоровье деликатно и благодушно, именуя, как водилось в прежние времена, «сударем» и «батенькой», а один раз — «милостивым государем». Выслушал и измерил давление — как бы и не замечая тяжелой колодки на шее пациента. Мазур, ободренный его интеллигентнейшим видом и мягкостью, попытался было задать самый невинный вопрос, но доктор со столь великолепной небрежностью пропустил его мимо ушей, что было ясно: кроме клятвы Гиппократа, на нем висит еще некая неизвестная присяга, и искать в нем сочувствующую душу бесполезно.

— Ну что же, батенька, — сказал врач удовлетворенно, — здоровье у вас великолепное, даже завидую чуточку. В легких чуточку похрипывает, но это не опасно… — и чуть повысил голос: — Ну, давайте!

Кто-то, во все время осмотра молчаливо торчавший за спиной — его присутствие угадывалось лишь по тихому дыханию и легкому запаху одеколона — моментально навалился сзади, одной рукой ухватил колодку, другой прижал Мазуру к лицу мягкую тряпку, пряно и льдисто пахнущую эфиром. Не успев толком дернуться, Мазур провалился в забытье.

…Похоже, из беспамятства его вывела щекочущая боль в груди, похожая на комариное покусывание. Как он ни дергался, не мог даже пошевелиться. В голове шумело. Эскулап, на сей раз в накрахмаленном халате, склонился над ним, касаясь кожи на груди чем-то щекочущим и покалывающим. Мазур был прямо-таки прикреплен к какой-то твердой лежанке — на локтях, на запястьях, на пояснице, на бедрах, щиколотках, повсюду чувствовались веревки и ремни, он лежал на спине, прихваченный очередным ремнем под горло. Попробовал было открыть рот — и сразу же ощутил твердый край ремня подбородком.

Эскулап бросил на него беглый взгляд. Голос звучал по-прежнему мягко и душевно:

— Не дергайтесь, батенька, работать вы мне, конечно, не помешаете, но вот себе доставите неудобства…

— Что вы там делаете? — спросил Мазур, превозмогая боль в горле из-за давившего на кадык ремня.

— Ничего страшного, милостивый государь. Несколько татуировочек, только и всего. Еще с первобытных времен считалось, что татуировка украшает мужчину, так что немного потерпите, главное, в общем-то, позади…

— Шутите? — выдохнул Мазур.

Врач промолчал. Конечно, он не шутил — боль то и дело несильно жалила грудь, жгла кожу. Мазур стиснул зубы — не от боли, а от злости. Походило на то, что он наконец получил окончательное подтверждение самой скверной версии…

Справа раздался голос штабс-капитана:

— Док, а нельзя ему повыше задницы наколоть: «Заезжий двор»? С такой, знаете, стрелочкой, недвусмысленно указующей на очко?

— А смысл, милейший? — не отрываясь от работы, бросил врач.

— А никакого смысла. Приятно просто, пусть походит с пидоровской прошивкой на жопе… Ну, хоть точку ему над бровью наколите?

— Сочетаться не будет, батенька, с общим стилем…

— Ну и на хрен ее, гармонию. А я б вам ампулок отслюнил…

— И все это — только из-за того, что он вам слегка заехал?

— Вам бы так двинули, док… Ну, по рукам? Целую упаковку хотите? У вас же норма кончилась… Упаковку — и дам вам с его кошкой побаловаться. Свозим ее на Таймунчи, рыбку половим, кошечку потрахаем…

— Шли бы вы, искуситель…

— Док, серьезно. Что, не договоримся, как старые знакомые?

Открылась дверь. Шаги. Елейный голосок Кузьмича:

— Беда мне с вами, как дети малые. На минутку оставить нельзя одних…

— Ермолай Кузьмич, да я… — растерянно проблеял штабс-капитан и умолк.

Кузьмич — судя по скрипу сапог, прохаживавшийся вокруг, — печально сказал:

— У меня от вас всех кошмары скоро начнутся. Где бы мне, грешному, взять вместо вас заграничных людей, к дисциплине приученных… Голубь ты мой златопогонный, ты разницу меж слабым звеном и ненадежным понимаешь ли? Хорошо, хозяин — мужик предусмотрительный — все хоромы заморскими микрофонами украсил, вот уж воистину клопы, хе-хе…

— Да я…

— Изыди, адъютант его превосходительства, пока я серчать не начал…

Сапоги проскрипели, удаляясь.

— Молодцом, доктор, молодцом, — похвалил Кузьмич. — Хотя, по правде говоря, интересно было бы еще пару минут послушать — вдруг да решились бы на что противу дисциплины…

— Да я…

— Шучу я, ученый вы наш, не берите близко к душе… Как идет рукоделие? Ага… Ну, солнышко, закончите — и шабаш. Не на выставку народных талантов, в конце-то концов, мы его снаряжаем…