Чтение онлайн

— Мою старую?..

— Твою старую дружбу.

— Не очень-то благодари свою старую Полу.

Я опустился в кресло «чиппендейль» между сервировочным столиком на колесиках и шахматным столом в стиле восточно-азиатского рококо, за которым произошел вчера мой разрыв с тен Бройкой. Сирио, так сказать, приличия ради перебрался вразвалку к Полари. А она, погасив верхний свет, удобно устроилась на необычайно красивой асимметричной кушетке в стиле рекамье, подняв колени и прислонившись к одному из боковых подлокотников, к тому, что повыше. Теперь Пола была освещена только сбоку, светом бра. С левой стороны от нее застыли расставленные в ряд большие яванские куклы-марионетки в причудливо изломанных позах; справа тянулась пронизанная светом витрина с этрусскими вазами и миниатюрами; в тот вечер Пола была без наклеенных ресниц, она всего лишь нанесла на веки грим bleu lavande \ чуть-чуть голубовато-лиловой краски цвета лепестков лаванды, оттенявшей ее неподдельно выразительные большие еврейские глаза; и вдруг Пола всплакнула. Нет. Это не были актерские слезы. Голубовато-лиловая краска потекла по щекам, прочерчивая на них тонкие бороздки. Правда, Пола сразу же спохватилась, вытащила из кармана платиновую коробочку с гримом, привела в порядок свой make up, который, собственно, не был make-up, привела в порядок с помощью батистового носового платочка, поплевав на него, можно сказать, в стиле «тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить». Она сделала так, повинуясь атавистическому инстинкту, мысленно вернувшись к дням своей ранней юности, когда была субреткой, жила в предместье, исполняла в Пратере песенки и именовалась «соловьем из Хернальса»[ 306] (если бы ее прозвали тогда «соловьем с Таборштрассе» — улицы, где ютилась беднота, это бы больше соответствовало действительности, но не годилось для сцены). Мне чрезвычайно понравилось, что Пола вернулась к прошлому, понравилось, что графиня Пола Оршчелска-Абендшперг тен Бройка вдруг опять почувствовала себя Паулиной Поппер. Совсем иначе отнесся к метаморфозе хозяйки Сирио; видимо, человеческие слезы были ему не по нутру, он отошел от Полы и перебазировался к моей ноге.

— Я буду молиться за его бедную душу.

Очень деликатно Сирио потрогал лапой мое бедро. Пола подняла к пастельно-розовым губам свою брошь — только сейчас я заметил, что это был усыпанный брильянтами крестик, — и поцеловала ее.

— Почему ты с таким энтузиазмом цепляешься за старое?

— Цепляюсь за старое?

— Да. Никто не мешал тебе перейти в католическую веру, но к чему такой энтузиазм?

— Послушай, как-никак последний федеральный канцлер Австрии, их превосходительство Шушниг, и я имели одного духовника.

Этот довод вызвал во мне неистовую злость, какую могут «разбудить» разве что старые друзья; кроме того, от черного кофе с арманьяком мою усталость как рукой сняло. Я вытащил из кармана длинное письмо Эльзабе (которое скрыл от Ксаны) и стеклышко монокля.

— Вот послушай… «В день всенародного голосования мы, епископы, считаем своим подлинно национальным долгом…» Долгом! «…долгом каждого немца заявить о своей принадлежности к Великогерманскому рейху Адольфа Гитлера. И ожидаем от всех набожных христиан Австрии понимания того, как им надлежит поступать во имя своего народа». Ну? Что ты теперь скажешь? Что ты скажешь о своих пастырях? Об их обращении, которое не могло быть написано без одобрения всесильного кардинала статс-секретаря Пачелли в Риме? А что ты скажешь о людях, с которыми прошло твое детство в Леопольдштадте?

— Я ведь из Хернальса, — сказала Пола несколько неуверенно, но с ангельски-наивной улыбкой, явный признак того, что она вознамерилась разыграть очередной спектакль.

Сирио снова тронул меня лапой.

— Ах, моя дорогая, дорогая Паулина Поппер, оставь, умоляю тебя на коленях. Мне,пожалуйста, не рассказывай, что ты не-е из Леопольдштадта. Хоть ты и отрекаешься от своих детских друзей с Таборштрассе и от всех своих сородичей, отрекаешься с отменной грацией, тебе от них никуда не деться. Никто из них, надо думать, не имеет нидерландского паспорта и загородного дома в шотландском стиле здесь, в Верхнем Эн-гадине, где они могли бы скрыться от гестапо. Не так ли? Извини, что я тебе об этом напоминаю, но австрийские архипастыри — а к их пастве ты все еще, видимо, себя причисляешь — дали гитлеровцам plein pouvoir [307] , с тем чтобы гестапо забрало всех евреев и засадило их в концлагерь. Могу рассказать тебе кое-что о «еврейском экспрессе Вена — Зальцбург — Мюнхен — Дахау»…

Я резко оборвал фразу, снова сунул в карман монокль и письмо Эльзабе. Несмотря на то что на последних словах я не повысил голоса, а скорее даже понизил его, Сирио почуял мое волнение и не стал больше надоедать. Пола приподнялась с кушетки «рекамье» и погасила бра, которые освещали витрину с этрусскими вазами.

— Слишком светло. — Она говорила нарочито тоненьким голосом. Потом принялась ходить взад и вперед вдоль освещенной части стены, где висели яванские куклы; Пола не очень уверенно передвигалась на своих котурнах-ходулях, можно сказать, даже ковыляла (без котурн или без высоченных каблуков она довольно маленького роста!). Юный спаниель опять тронул мою ногу.

— Ну, иди! — Я произнес эти слова совсем тихо, но пес не заставил просить себя дважды, он как мячик прыгнул с места ко мне на колени, перелез через мое бедро в пикейной штанине и стал укладываться, вращаясь вокруг собственной оси (атавистическая привычка: собаки утаптывают лапами траву, устраивая себе ложе), после чего свернулся калачиком и от удовольствия засопел. Я погладил его по молодой шелковистой мохнатой шерстке, которая потрескивала от электрических разрядов, одновременно наэлектризовывавших и успокаивающих. Пес вскоре задремал, не обращая внимания на неожиданно вступившее тремоло Полари.

— Я-я и-их спа-су!

— Не понимаю?

— Людей с Та-борштрассе. Вен-ских бедняков евреев.

Повернувшись ко мне и к Сирио спиной, она неподвижно стояла перед причудливо изломанными фигурами яванских кукол, в растрепанных, быть может нарочито растрепанных, рыжих волосах Полы вспыхивали язычки пламени, которые окружали ее голову своего рода нимбом; и эти волосы, и изломанная фигурка, и брюки, и изящество, и кажущаяся молодость — ее можно было принять за подростка — все это делало Полу похожей не то на яванскую марионетку, не то на Арлекина Пикассо. Вскоре я выяснил также, что она вообразила себя Орлеанской девственницей.

— Я подданная королевы Вильгель-мины, я мо-огу поехать в Германию. И я пробьюсь к не-му.

— К кому? — спросил я с недобрым предчувствием.

— К кан-цлеру Великогерманского рей-ха.

Теперь тремоло заговорил я, но и это не помешало свернувшемуся клубочком Сирио — он дремал по-прежнему.

— О го-споди, По-ола!

— В конце концов графиню Оршчелска-Абендшперг тен…

— Извини, извини, пожалуйста, во-первых, с тех пор как ты вышла замуж за Йоопа, ты уже больше не графиня…

— Этого ни-икто у меня не отнимет. Точно так же, как моей принадлежности к римско-католической цер-кви. О-о-он меня знает. По слухам, когда в двадцать втором я гастроли-ровала в Мюнхене, на Гертнерплац, он видел меня и восхища-ал-ся мной…

— Старушка Пола, святая простота…

— Не называй меня старушкой, мне всего тридцать семь.

Я пощадил ее чувства, не стал напоминать, что она убавила себе семь лет во имя вечной молодости.

— Даже отбросив то, что ты не оперная певица и не исполняешь Вагнера…

— Он любит и оперетту тоже. Видел меня в «Веселой вдове» и будто бы сказал: «Жа-аль, что эта Пола-ари — не арий-ка».

— Дорогая моя, умоляю тебя на коленях, прекрати и…

— Повторяешься, Требла! Ты первый и последний, кому я доверилась и изложила свой план. Но тебе не удастся отговорить меня. Даже Йоопу я не скажу ни слова, я поеду в Берлин инкогнито.

— Они тебя арестуют.

— Этого они не-е-е посмеют. Меня, подданную нидерландской королевы…

— Как ты себе вообще все это представляешь?! Шикльгрубер — самый мерзкий подонок, какого только знала история… помешанный на идее расы господ…

— Говорят, он был влюблен в Гретль Слезак, а она наполовину еврейка. Я предстану перед ним молодо-ой и красивой, я его оча-рую.

— Как вы себе это мыслите, дорогая моя?

Пола воздела руки к небу; казалось, их подняли длинные тонкие палочки, какие прикрепляют к яванским куклам-марионеткам, чтобы марионетки двигались.