Охота, охота, охота…
Шрифт:
– Где мы, сеньор? – спросил он.
Нотариус ответил и остановил карету.
– Возьми ребёнка и лезь сюда, приказал он кучеру.
Карло вылез из кареты со свёртком на руках и сел рядом с нотариусом. Передал ему свёрток, а сам взял вожжи. Лошади медленно пошли по дороге дальше.
– Что ты там видел? – спросил нотариус, держа ребёнка на руках, который снова заплакал.
– Это страшно, сеньор нотариус. Никогда не забуду, – ответил кучер.
Помолчав немного, он начал рассказывать:
– Отошёл я от вас, сеньор, шагов на сто, и увидел, что кусты дальше все обгорелые, обугленные, чёрной сажей покрытые. А болото дальше, несмотря на прошедший дождь, высохло и стало твёрдым, как камень. Видно сильный огонь был, если он всю растительность спалил и болото высушил. Впереди, в тумане, я увидел купол, который был наполовину в болоте. Плач ребёнка доносился из этого купола. Подошёл я поближе и увидел в нём чёрную дыру, а перед ней лежал огромный человек в синей одежде. Голова у него была в стеклянном шлёме. Лицо белое-белое и такой ужас и муки на нём были, что мне страшно стало. Хотел назад побежать, но ребёнок плакал, и я вошёл в чёрную дыру. Внутри купола было темно и душно. То я дело я спотыкался об тела огромных людей, лежащих на полу. Вдруг я попал в огромную комнату, стены которой ярко светились, а в одном месте по стене цветные огоньки бегали, и что-то скрежетало за стеной. Увидел я на полу лежащую женщину, а рядом ребёнок, завёрнутый в эту серую материю. На руке её светился ярко-красный огонёк. Я взял ребёнка и пошёл назад. В коридоре у меня в глазах пошли жёлтые круги, и жгло в груди. Я плохо помню, как добрался до вас.
Нотариус молча слушал кучера. Он развернул свёрток и смотрел на младенца, плакавшего жалобно и тихо.
– Крепкий парень, – сказал нотариус. – Приедем в Винчи, покажу жене. Сын у нас неделю назад мёртвый родился. В таком горе она сейчас. Вот покажу этого малыша, а как нашёл, что-нибудь придумаю.
Они не знали, что кучер скоро умрёт от странной болезни, от которой выпадают все волосы, а по телу ползут страшные язвы. А младенец станет известным всему миру учёным и художником – Леонардо да Винчи…
Наладчик
Врач был молодой. Лет на десять моложе Логова, а может и на все двадцать. С плохо скрываемым сожалением в глазах, он что-то говорил, но что, Логов не понимал, а, вернее, не слышал. Он знал, какой будет приговор врачебной комиссии, знал сразу, едва врачи начали осмотр. Поэтому не вникал в смысл слов, которые говорил молодой врач. Он просто думал, глядя на молодое, свежее лицо.
«В твои годы я уже стажировался на Марсе. Участвовал в комплексной международной экспедиции. Уже знал, что такое Космос, не снизу с Земли, а внутри, в пустоте… Потом облазил всю Солнечную систему, даже нырял в корону Светила. А ты, я уверен, ни разу не отрывался от нашей матушки-Земли, смерти в глаза не смотрел, а мне смертный приговор зачитываешь…»
–…поэтому, учитывая общее состояние организма, медицинская комиссия в составе… – прорвался до ушей Логова монотонный голос врача.
«Комиссию собрали хорошую. Нашего брата, космолётчика, другим врачам не доверят. Один профессор Саранский чего стоит. Как скажет, так и будет…»
Логов посмотрел на членов врачебной комиссии, которые собрались в этом кабинете специально ради того, чтобы вынести ему своё решение: летать или не летать. Сколько раз в его жизни вся дальнейшая судьба зависела от выводов пяти человек, и всегда старик Саранский говорил своё веское слово: «Годен!» И у Логова за спиной, словно крылья вырастали. Но в этот раз профессор даже не осматривал его, а доверился молодому аспиранту, который насморк от ангины отличить не может. И напрасно Логов ловил ободряющий взгляд профессора. Тот сидел к нему боком и смотрел в окно.
И Логов понял, что больше ему летать в космосе не придётся…
–…приняла решение: космолётчика мастер-класса Логова Алексея Ивановича не допускать к космическим полётам, – закончил читать аспирант и захлопнул красную папку.
«Это конец, – подумал Логов и опустил голову. – Это конец. Как дальше жить? Не представляю».
– Не стоит огорчаться, Алексей Иванович, – сказал Саранский, отворачиваясь от окна. Он посмотрел на Логова, но быстро отвёл глаза, уткнувшись в бумаги на столе. – С вашим опытом и на Земле много дел найдётся. Своё вы отлетали…
– Теперь можно и ползать, – пробормотал Логов.
– Что? – не понял профессор.
Но Алексей Иванович не стал повторять. Он поднялся со стула и, не прощаясь, вышел из кабинета.
У дверей толпились космолётчики, ожидавшие своей очереди для выслушивания приговора. Почти всех Логов знал. Они, очевидно, хотели спросить – как, да что? Но, увидев его лицо, почему-то не решились, только сочувственно завздыхали и расступились, давая дорогу.
А Логов ничего не видел. Всё кругом слилось для него в какое-то большое разноцветное пятно, не имеющее ни конкретных форм, ни пропорций. Поэтому, как он очутился в сквере, сидящим на скамейке, Алексей Иванович вспомнить не мог. Но разноцветное пятно вдруг распалось на конкретные цветовые пятна, которые обрели формы, и Логов увидел, что вокруг стоят деревья, с пожелтевшими листьями. Между ними вилась узенькая тропинка, которая заканчивалась на небольшой поляне. Вот на этой-то поляне, на голубой скамейке и сидел космолётчик в отставке Алексей Иванович Логов. За плечами у него двадцать лет полётов, участие во многих космических экспедициях, как в качестве специалиста, так и в качестве командира. Последние десять лет Логов командовал малым патрульным кораблём «Белый Гепард». Имя кораблю Алексей Иванович придумал сам. Любил красивые названия и добился разрешения самому дать имя кораблю – чести, которой удостаивался не каждый.
И вот, после одной спасательной операции, во время которой пострадал Логов, после трёх месяцев нахождения в госпитальных палатах, его списали. Как устаревшую вещь за ненадобностью. Обидно…
Конечно, Алексей Иванович понимал, что его возрастной лимит для космических полётов исчерпан. Но в глубине души, когда шёл на комиссию, теплилась слабенькая искорка надежды – а вдруг пройду? Вдруг старик Саранский замолвит за меня словечко? И хотя понимал, что надежда эта слабая, всё-таки надеялся и готовился. По утрам гимнастика и холодный душ. Перед ужином часовая пробежка по госпитальному парку. И как можно больше движений! Руками, шеей, телом…
«Всё насмарку! Зря старался. Саранский даже не поглядел. Видимо, когда ещё лежал в госпитале, и он приходил осматривать меня, тогда и решил отстранить от полётов. С точки зрения врача он прав. А с точки зрения космолётчика? В себе я уверен, но теперь реакция у меня стала не такой, как раньше. Помедленнее. Да и зрение поослабло. Волосы повылазили. Говорят, от стерильного воздуха кораблей и от магнитных полей двигателей. Так что, хотя я в себе не уверен, но… Наверное, правильно решил. Пусти меня такого на корабль – и машину загублю и груз».
Но всё равно обида и боль шевелились где-то внутри, проникли в мозг, который стал что-то припоминать: и как Саранский поджимал губы, когда в госпитале осматривал Логова, и как молодой врач равнодушным голосом читал заключение комиссии.
«Несерьёзные мысли какие-то, – одёрнул себя Алексей Иванович. – Нужно и их понять. Они свой долг выполняют, а я свой уже давно перевыполнили. Странно, конечно, жил, летал, работал, в пекло часто лазил… Нужен был. Нужен… А сейчас?»
От таких мыслей Алексей Иванович совсем загрустил. Жизнь впереди казалась какой-то неопределённой и скучной. Раньше было проще: сказали лететь туда-то – полетел. Искать там-то – искал. И интересно было. Сейчас же ни о каком увлекательном деле думать не хотелось. Логов свою работу считал интересней всех других и не предполагал, что когда-нибудь придёт время выбирать другое занятие. Пришло…
Ветер с шумом промчался по кронам деревьев, взлохматил кусты и убежал дальше. Только жёлтые листья закружились, тихо опускаясь в такую же пожелтевшую траву на полянке.
«Ветер – это медицинская комиссия во главе с Саранским, а я листок, оторванный от дерева жизни и заброшенный в неизвестность», – подумал Алексей Иванович, глядя, как падают листья, и вздохнул.
Как и большинство мальчишек, Логов, когда учился в школе, мечтал стать космонавтом. Примеров для подражания в то время имелось много. Человечество, объединив свои усилия, приступило к планомерному освоению околоземного пространства, так называемого Приземелья.