Чтение онлайн

Федор Георгиевич был явно обескуражен признанием молодого человека.

— Ну и что же, что любите… — неуверенно возразил он. — Любовь, она тоже, так сказать, должна быть ответственной, иначе черт знает до чего довести может.

— Н-да-а… Чувствуется огромный опыт, — кто-то бросил эту ехидную реплику. Бросил настолько умеючи и неприметно, что было неизвестно, из какого угла она прозвучала.

Гончаров, насупившись, оглядел собравшихся и заговорил снова:

— К счастью, затея провалилась, но не по вине Колтуновой и Островцева. Эти герои наверняка довели бы ее до конца. Затея с подменой икон провалилась потому, что на горизонте появился враг. Политический враг — Жорж Риполл. Этот заагентуренный иностранной разведкой сукин сын, к сожалению, оказался студентом советского вуза. Что делать… культурный обмен. Хотя кто-то недавно сострил, правда, по другому поводу, что иногда получается неэквивалентный научный обмен. С Риполлом произошло то же самое. Он приехал не учиться, а поучать, не приобретать научные знания, а торговать антисоветским багажом, которым его щедро наградили хозяева. Да, вообще-то информация о подвигах приезжего молодчика не входит в мою компетенцию, но скажу, что кое-кто из наших молодых людей попался на удочку дешевых побасенок и мнимой щедрости этого гангстера от идеологии. Я вас имею в виду, Юра Стекловицкий!

— Этого еще не хватает! Чем я-то грешен? К иконам никакого отношения не имею! — От волнения Стекловицкий даже привстал со стула.

— Есть такое понятие «фрондировать», — невозмутимо продолжал Гончаров. — Тем, кому оно непонятно, поясню, — Федор Георгиевич вытянул из ящика словарь и открыл ранее заложенную страницу.

Вот оно что! Оказывается, полковник милиции тщательно готовился к сегодняшней встрече.

— «Фрондировать — выражать недовольство главным образом по личным, непринципиальным мотивам, или, иначе, непринципиальная оппозиция». Фрондерство, — продолжал Гончаров, — для некоторой небольшой части советской молодежи стало чем-то вроде нормы поведения. В ход пошла теорийка «наведения мостов». Дескать, раз мирное сосуществование с капиталистическим миром — значит пинай, круши идеологические принципы Родины. Пиши и болтай, что душа просит, а что это за душонка, дело десятое… Даешь все как у них! Свободу распутству, манерничанью во всем и везде, свободу предпринимательству; а если этих мнимых свобод нет — значит пребывай в перманентной оппозиции. Лихо и модно!

Фрондерство и бдительность взаимно исключают друг друга. Ужом вползает враг, а оборачивается змеей гремучей. Вот то-то и оно, товарищ Стекловицкий! Нельзя снисходительно относиться ни к враждебным высказываниям кого бы то ни было, даже за ресторанным столиком, ни к любым нарушениям советских законов, в том числе и в кинонелегальщине. Этот ход врага нам хорошо знаком. Он несет в себе не только попытку идеологической диверсии, но и ставит другую цель — заарканить нужного человека. В данном случае таким человеком оказался Орлов, а вы вольно или невольно помогли врагу. Предоставили ему квартиру, собрали дружков, считали, что нет ничего особенного, все в порядке вещей. Хочу — смотрю нелегальные кинофильмы, хочу — устраиваю у себя на квартире нелегальные киносеансы. Вот так понимает свободу комсомолец, студент Стекловицкий. Для него свобода — это своеволие, а то, что в результате этой «свободы» за его спиной орудует Риполл, об этом товарищу Стекловицкому невдомек. Ведь он чувствует себя поборником всеобщей свободы, а по существу является подопытным кроликом, которому привили вакцину с названием: буржуазный индивидуализм. Между прочим, — продолжал Гончаров, — я не возражаю, если все услышанное здесь вы донесете до своих друзей…

Ну, а теперь поговорим о кульминации событий и о главных «героях» в деле с иконами. Одного из них я уже назвал — Жорж Риполл. Для некоторых присутствующих он так и останется заочным знакомым.

— Жаль! — не утерпел один из слушателей.

— Действительно жаль, — подтвердил Гончаров. — Второй — Виктор Орлов. В погоне за деньгой, по подсказке и наущению своего заклятого друга Орлов совершил уголовное преступление, за что должен понести наказание. Возможно, понесет… Не люблю лицемерить.

Только теперь я узнал Орлова. Это был тот, который пришел последним. Внешне очень приятный, высокий, сероглазый блондин. Вот он, оказывается, какой, бизнесмен из кинобудки! Держался Орлов спокойно, но я понимал, что это внешнее спокойствие парню дорого обходится.

Федор Георгиевич ни разу не посмотрел в его сторону.

— …Позднее, уже будучи вконец скомпрометированным, по рукам и ногам опутанный Риполлом, Орлов все же нашел в себе силу сознаться в затеянных преступных комбинациях. Это случилось, когда я навестил его дома под видом дядьки из Киева… А если бы я не пришел? Так вниз, со ступеньки на ступеньку? Сегодня кража и подмена икон по заданию Риполла, завтра убийство тетки по его же указке. Ведь на это вам намекал Риполл? Намекал или нет?

— Намекал, — глухо отозвался Орлов.

— Признание, безусловно, смягчает вашу вину. Естественно, о подготовке кражи на даче Бухарцевой я был Орловым поставлен в известность. Что делать, надо было игру доводить до конца. Орлов ночью побывал на даче. Риполл ждал в машине и доставил «грабителя» вместе с трофеями в город. Таким образом, подмену икон у Ангелины Ивановны готовили не только «крутоярские патриоты», но и прямой враг — авантюрист Риполл. Такая одинаковость методов настораживает. Повторяю, добрые намерения должны осуществляться честным путем и чистыми руками. Иначе… — Гончаров не договорил.

Да, сегодняшний день надолго останется в памяти Насти. Мне почему-то было ее особенно жаль. Кто знает, может, этот день даже изменит ее сценическое амплуа, и Настя станет трагедийной актрисой. Во всяком случае, сейчас я не хотел бы быть на ее месте.

— Этим, товарищи, все и закончилось. — Федор Георгиевич встал и сладко потянулся.

— Как все?! — не выдержал я. — А что же дальше?

— Все!

— А иконы?

— Иконы? Иконы продолжают висеть на старом месте в квартире Ангелины Ивановны. Кто знает, может, в ближайшее время Бухарцева согласится сдать их на хранение в один из московских музеев. — Гончаров подчеркнул слово «московских». — Что касается копий со Святого Георгия и богородицы в темном плаще, мастерски исполненных Сергеем Островцевым, то два дня назад они были перевезены через советскую границу в спортивном «форде» Жоржа Риполла. К сожалению, наш молодой художник вряд ли получит гонорар за выполненные работы. Во-первых, неизвестно, кто окажется владельцем копий, а, во-вторых, гонорар некому будет сюда привезти, так как студент Риполл не окончит курса в Московском университете. Это точно!

Итак, дочитана последняя страница дела. Хотя почему последняя? Сейчас полковник милиции, а вернее всего — Загоруйко, проведет серию допросов Орлова, уточнит детали, выплывут кое-какие новые имена, но все это станет уже завершением истории об иконах.

Засланный в нашу страну, прикинувшийся этаким простаком и рубахой парнем, Риполл пытался разложить кое-кого из нашей молодежи, и — нечего закрывать глаза — кое-что ему удалось.

— Дорогой мой, — с этими словами Федор Георгиевич обратился ко мне, когда мы снова остались вдвоем в кабинете, — не мне поучать вас… Вы, а не я инженер душ человеческих. И все же узрите подлинную глубинку бухарцевского дела не в суете вокруг Святого Георгия и взвода прочих святых, а в психологии людей, которые в той или иной степени по этому делу прошли. Сейчас я говорил довольно зло. Иначе нельзя было, но ведь, черт возьми, за исключением заграничной персоны, которую ожидает оглушительный провал там, в стране бизнеса, остальные просто-напросто неплохие ребята.

— Даже Орлов? — не утерпел я.

— Даже он не лишен гражданской честности. Но о нем разговор особый… Вот что я скажу вам, — продолжал Гончаров. — В нашей, да и не только в нашей печати сейчас часто пишется о «наведении мостов». Мы бьем тревогу, и правильно бьем… В целях идеологической диверсии враг взял на вооружение эту хитрую формулку идейного сосуществования. Подойдите с этой стороны к законченному делу, и вы поймете, что оно очень значимо. Очень!

— Федор Георгиевич, — удивился я, — но в таком случае почему вы не отдали его в надлежащую инстанцию? Зачем вы забрались в чужую сферу влияния?

— Чужую? — в свою очередь, удивился Гончаров. — Кто вам сказал, что она чужая? Кто вам сказал, что любая уголовная кража, любое преступление, формально относящиеся к нашему ведомству, не несут в себе элементов идеологии и политики? Неверно! Борьба за человека — к этому сводится, пожалуй, вся наша работа, вся нацеленность, — разве это не политика? — Федор Георгиевич сделал паузу и неожиданно продекламировал старые стихи двадцатых годов:

Только тот наших дней не мельче,

Только тот на нашем пути,

Кто умеет за каждой мелочью

Мировую революцию найти…

Так неожиданно, на поэтических высотах и закончился наш заключительный разговор с Гончаровым по делу о «Святом Георгии».

ВМЕСТО

ПОСЛЕСЛОВИЯ

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Я прочел вашу повесть. Признаться, удивлен. Это же не чистокровный детектив, это, так сказать, психологический эрзац детектива. В нем нет убийства, трудного поиска преступника, и потом… за исключением одного персонажа, как его, Риполла, кажется, все остальные положительные. Правда, у каждого свой заскок, свой «бзик», но этого мало, мало… Ведь детективный жанр требует показа страстей, резких столкновений характеров, кричащего, да нет, вопящего конфликта, а у вас все тихо, мирно, и даже злодей выглядит этаким респектабельным, приветливым молодым человеком, без тени кровожадности, без порочных наклонностей. Негоже, голубчик, совсем негоже! Давайте разберемся, что такое детектив? Детектив — это небольшое сочинение среднего литературного достоинства, которое читается во время поездок на всех видах транспорта, во время болезни, перед сном, а чаще всего в часы незагруженного рабочего дня. Вот так! А что у вас в повести? Я подсчитал: разговоры героев занимают тридцать четыре процента листажа. Размышления героев — двадцать восемь процентов. Характеристики героев — восемнадцать процентов. Что же остается на сюжет? Жалкие двадцать процентов!