Охотница
Шрифт:
Юнас обрывает сам себя: настолько далеко он еще в своих думах не заходил, он же выбрал себе Жанетт. Выбрал ведь? Голова гудит от вопросов. А выбрал ли? Действительно ли он выбрал себе Жанетт? На всю жизнь? Да или нет? Нет или да? Эти вопросы не отступали. Жанетт, жаждет ли он любить ее и жить с ней и Йенни? Вот теперь, когда он по-настоящему хочет взяться за дело, он желает, чтобы жизнь у него была упорядоченной, не хуже, чем у Микке, чтобы у него был дом, дети и… Жанетт?
А она хочет, чтобы он был с ней? Не собирается ли она поменять его на коллег с телевидения? У Юнаса голова кругом идет. Он осматривается, стараясь думать о другом, отмахиваясь от самого худшего, отмахиваясь от мыслей о Жанетт.
Юнас закрывает глаза и прислоняется к самолетной стене. Закрывает лицо распахнутым журналом “Сканорама”, будто хочет спрятаться от назойливых мух.
Человек должен уметь быть гармоничным… Он так много сделал для Жанетт, и все равно она вечно недовольна. Должна пойти к психологу, да-да… и еще она говорила что-то… о Терезе. Откуда она узнала?.. Наверно, следит за мной, хотя сама-то из таких, из сомневающихся; она требовательна и в то же время нерешительна.
И все же Юнасу больно, что Жанетт все известно. Очень больно думать, что она обижена, настолько больно, что… он больше не может об этом думать. У боли тоже есть предел, сейчас он больше не в силах страдать. Не в силах! Он переключает свои мысли на другое.
Тереза… Она казалась такой спокойной… и такой гармоничной, она была немногословна, только мягко улыбалась и ушла своей дорогой. Хотя и сказала, что хотела бы встретиться опять. Она смотрела на меня и все видела, все понимала. И нам не нужны были слова. Она еще слишком молода, думает, я артист. И считает меня красавцем. Сразу тогда уловила, что у меня проблемы с Микаэлем. He’s a pain in the ass – так и сказала, в самую точку. И больше ничего. Она рассказывала мне сказки. Сказкам надо ведь верить? Не следует воспринимать все слишком серьезно, близко к сердцу, ничего не прощая, око за око, зуб за зуб. Тереза излучала спокойствие. Как будто она и вправду ясновидящая.
БАБАХ!
Какой-то предмет разбивает окно, и в ту же секунду Тереза видит всего в метре от себя на полу осколки стекла, снег и камень величиной с кулак. Она смотрит на камень.
– Боже милостивый, – тихо говорит она.
Потом она вскакивает с пола и выбегает на балкон Симона. На другой стороне темной узкой улицы припаркован пикап, на крыше которого стоит, широко расставив ноги, женщина в вишневой куртке, ее рука еще поднята, и, хотя плохо видно, все равно по ее гордой позе заметно, как она рада, что не промахнулась. Нужно почти нечеловеческое усилие, чтобы попасть в окно верхнего этажа этого старинного красивого дома.
– ЧТО ЖЕ ТЫ ТВОРИШЬ, СТЕРВА!!! – издает рев Тереза, схватившись за балконные перила. – КАКОГО ДЬЯВОЛА ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ!!! ТЫ ВЕДЬ МОГЛА ПОПАСТЬ МНЕ В ГОЛОВУ! В ГОЛОВУ!!!
– ЖАЛЬ, ЧТО НЕ ПОПАЛА! – кричит Жанетт, без особого труда спустившись с крыши машины. Она делает несколько шагов к балкону, и в желтом свете уличных фонарей Тереза видит ее лицо.
Они обе стоят до странности тихо. Тереза дрожит от холода, она в тонкой кофточке, падает снег, лицо уже мокрое от снега, но теперь она не может уступить.
Жанетт, откинув голову, смотрит на Терезу. Потом, взметнув руки вверх, она кричит:
– Пошла ты к чертям собачьим, Тереза Андерссон! Черт побери тебя и твою бабушку! И Юнаса Скугоса!
Терезу трясет, она не знает, что сказать, просто стоит и дрожит.
– КАКАЯ МОЛОДЕЦ! СПИШЬ С ЧУЖИМИ ПАРНЯМИ! – Голос у Жанетт грубый, будто она пьяная. Но вид у нее почти счастливый, она подходит ближе, видимо, хочет получше рассмотреть Терезу.
– Но… – пытается возразить Тереза.
– НУ И ЧЕРТ С НИМ! – орет Жанетт, сверкая глазами. – ЗАБУДЬ! МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЭТО! ПОНИМАЕШЬ? ПЛЕВАТЬ НА ТО, ЧТО ТЫ С НИМ СПИШЬ! МНЕ ТЕПЕРЬ ПЛЕВАТЬ НА ЮНАСА СКУГОСА, ПОНИМАЕШЬ?
– Да… – говорит Тереза.
– НО ТЫ! – Жанетт тычет рукой в сторону Терезы. – ТЕПЕРЬ Я БУДУ ТЕБЕ ГАДАТЬ, БУДУ ГАДAТЬ ТЕБЕ!!! – Второе “тебе” Жанетт словно выплевывает. – ПРЕДСКАЗЫВАЮ: ТЫ БУДЕШЬ МУЧИТЬСЯ С НИМ… И С ЭТИМ ПРОКЛЯТЫМ КАМНЕМ… МУЧИТЬСЯ БУДЕШЬ… ОН ТЯЖЕЛЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ!
– Но… – Тереза опять пытается что-то сказать. – Дело не в том…
– МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЭТО, – перебивает ее Жанетт, пританцовывая, – МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЭТО! ПОНИМАЕШЬ? BUT YOU HAVE TO PAY THE PRICE [2] . – Произнося эту фразу по-английски, Жанетт прицеливается пальцем в черной перчатке в Терезу: – ПИФ-ПАФ, теперь я тебя застрелила!
2
Но ты за это еще поплатишься (англ.).
Тереза пятится к балконной двери, но оказывается, она ее захлопнула, когда в бешенстве выбегала на балкон. До того испугалась тогда, что это ее взбесило. А теперь ей просто страшно. Да-да, она чего-то боится, но сама не понимает чего.
– Дело не в том, что… я хочу устроить что-то такое… – оправдывается она, – я совсем не желаю…
– Что ж, иногда случается именно то, чего не желаешь, – перебивает Жанетт и хохочет. Она неловко взмахивает рукой. – ПОШЛА ТЫ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ, – говорит она почти весело, – к чертям собачьим. – И снова поднимает руку, словно приветствуя соперницу. – ВОТ Я ТЕБЕ И ПОГАДАЛА! – кричит она, потом поворачивается на каблуках и уходит быстрыми шагами.
Тереза остается одна в темноте на морозе. Видит, как Жанетт скрывается за углом, на улице больше никого. Тереза поворачивается к двери и пытается кончиками пальцев поддеть ее, но дверь старая, неровная, недавно покрашенная, и ручки нет, больше похожа на окно, а не на дверь. Выбегая на балкон, Тереза захлопнула ее ногой и теперь не может открыть.
Быть такого не может, я должна ведь вернуться назад. Тереза проводит пальцами вдоль белой деревянной планки. Оглядывается в надежде найти что-нибудь, что можно было бы просунуть в зазор и подцепить дверь, что-нибудь более узкое, чем ее пальцы, но балкон пуст. Ни осколочка от глиняного горшка, ни кусочка картона, ни старой проволоки, ничего.
Ничего.
Скоро придет Симон, успокаивает себя Тереза. Ноги сводит от холода. Есть только один шанс. Если она взберется на перила балкона, то сможет через разбитое окно достать рукой балконную дверь изнутри. Потом толкнуть ее как следует, спуститься с перил и зайти внутрь. Балкон узкий, она сумеет засунуть руку в окно по локоть, а может быть и глубже. Должно получиться. Надо, чтобы получилось. И я не упаду, ведь я все время буду наклонена к стене дома, в таком положении свалиться вниз невозможно, не бойся, уговаривает Тереза себя.
Перила чугунные, широкие, крепкие. Не какие-то ветхие, проржавевшие. Бояться нечего. Тереза с силой опирается рукой на планку оконной рамы, пятками – на чугунные перила и выпрямляется во весь рост. Стоит на перилах, одной рукой крепко держась за деревянную планку, другую осторожно, чтобы не задеть за острые края стекла, пытается просунуть через разбитое окно. Вскоре рука по локоть уже внутри, и, хотя левая рука, опирающаяся на планку, уже ноет от напряжения, Тереза правой делает сильный толчок, еще один – и дверь подается. Вот так. Теперь Тереза должна вытащить руку. И вдруг она видит опасность. Видит прямо перед собой.