Чтение онлайн

Такая махина для плавучей железяги была откровенно громоздкой, и автобус с трудом вполз на паром, который, медленно разворачиваясь, тяжело отчалил к противоположному берегу по-прежнему блескучей Оки. Выбраться на сухое место оказалось ещё сложнее: паромный борт был выше отмели, и низко посадочный автобус долго мучился, приноравливаясь удобнее осчастливить сушу своим присутствием.

Всё же он каким-то макаром выполз на землю и, газанув, неуклюже попытался взлететь в горку, на самый верх. Но его задние колеса, подпрыгнув на невидимом камне, осели на месте, и движение прекратилось. А под самой машиной что-то ощутимо хрустнуло. Оба водителя мигом оказались под днищем транспорта, откуда вылезли не сразу, имея грустный вид, а один из них даже безнадёжно качнул головой. Стало понятно, что объявлен незапланированный и, наверное, далеко не краткосрочный привал.

Паломники не проявили ни малейших признаков тревоги. Все не спеша спустились к широченному речному берегу и стали степенно располагаться на отдых: под радующим всё так же солнцем расстилали на траве разномастные одеяла или раскидывали что-то из верхней одежды.

На пару с Саней Глебовым пристроился говорливый доктор, а рядом, куда денешься, случился и «царь», для которого по-прежнему ничего вокруг не существовало, живой ли хоть сам? Подложив под голову руки, он неподвижно и, похоже, вовсе неморгаемо щурился в высоченно-бездонное небо: кого-то ждал оттуда, что ли? Но через какое-то время и ему, как всем окружающим, захотелось пить: достав термос, он налил уже в чашечку, но, подумав, из недр пакета извлёк ещё одну и тоже наполнил чаем.

После предложил доктору, а когда тот за милую душу выдул чай, то же самое сделал и для автобусного соседа. И снова фортуна тому благоприятствовала: передавая пластмассовую чашечку, «царь» неуклюже задел свою, кувырнув её в траву-мураву. И пока он растерянно оглядывался, осмысляя происшедшее, Глебов, как в тумане, и успел сделать своё чёрное дело: молниеносно выхватив таблетку, сунул её в чашку, и та, на глазах расплескиваясь, вдруг заходила ходуном.

А Саня тем временем с ужасом осознал, что не только не способен джентльменски предложить отравленный напиток соседу, но даже не в состоянии управлять своими действиями. Но это стало не последним испытанием: под рукой, держащей чашку, что-то внезапно прошуршало в траве. Поди, разберись, что было: может, змейка какая случилась. Такого неопытный соглядатай не выдержал, и у этой посудины содержимое тоже оказалось на воле. По времени это дело заняло не дольше воробьиного скока на земле. Поэтому никто и не сообразил ничего, только все лишились чая.

Тогда Глебову оставалось будто бы виновато пожать плечами и, в два приёма раздевшись, сразу бухнуться в спасительную водную стихию, в сторонку от барахтающихся у берега автобусников.

«Ну и накосячил! – палило в раскалённой головушке. – Совсем дурака включил: чуть мужика не угробил!» В эти минуты он, как на духу, мог поклясться, что и в мыслях подобного не было: всё произошло помимо его самого, необъяснимо и безотчётно, неуправляемо.

И, осознавая возможные последствия происшедшего, Саня Глебов, едва не подвывая, изо всех сил намахивал сажёнками, желая лишь забыться и никогда не вспоминать чудом не случившейся прибрежной беды. И именно в эти страдательные минуты кто-то вдруг неудержимо сильный схватил его из-под воды за ноги и стремительно потянул вниз, на самое дно.

Сначала Глебов, растерявшись, безвольно пошёл в означенном направлении, прихватив приокской водицы и вытаращив глаза, – моментально перехватило дыхание. После напрягся, пытаясь вырваться из невидимого чудовищного плена, но снизу держали крепко, даже не двинуться. Тогда, раз-другой дёрнувшись, он неудержимо, наподобие маленького, и заверещал, выкрикивая одно-единственное, традиционное в таких случаях слово-олово.

Ослабевающим с каждым мгновением пловцом не могло помниться, сколько, захлебываясь, он накрикивал это спасительное слово, но в какой-то момент пришло понимание, что дополнительно подключилась ещё сила, таща его уже в противоположном направлении, на воздух, на свободу – вперёд, к жизни. Очнулся Глебов уже на самом берегу: кругом была суша, а вверху всё также жизнерадостно светился золотисто-жёлтый, оплавленный по бокам солнечный круг. Он огляделся по сторонам и натолкнулся на внимательный взгляд заспинного соседа, на что последний хлопнул себя по бокам:

– Живой! – сказал он громко, раскатисто, радостно. И даже зачем-то поаплодировал, хотя неудачливый пловец снова едва не нырнул обратно в траву: дрожмя дрожали ноги.

– Ему спасибо скажи! – показывая на «царя», продолжал единолично вещать неунывающий доктор-страдалец. – Хорошо, человек вовремя заметил, иначе бы кормил рыб в Оке!

В следующие минуты выяснилось, что никто и не обратил внимания на парня, уверенно нарезающего круги невдалеке от берега, где, как оказалось, не только присутствовала серьёзная глубина, но – что самое страшное – крутило вьюн, водную «воронку». А она, враз спеленав, неудержимо и повлекла бедолагу в обетованные места проживания класса пресноводных.

Ведь и другие автобусники тоже были рядом с Саниным соседом, но как он, никого и ничего не замечающий, сумел вовремя углядеть случившееся, оставалось загадкой. Не раздумывая, хлопнулся в воду, скоро доплыл и, схватив утопающего за волосы, отбуксировал к спасительному бережку. Там и остальные не подкачали, помогли на сушу вытащить и даже всем миром оказали первую медицинскую помощь.

Сам же спаситель и не думал вступать в разговоры, открыв неизменную книгу с изображением креста на обложке. Потому и страсти, не разгоревшись, потухли на пустом месте. И тогда Саней выдавилось соседу потише тихого: «Спасибо», на что тот лишь качнул головой.

Казалось, нечему было и меняться в этом вечном мире: разве что, слава Богу, одним живущим больше оставалось на этой земле; но только и без него, как говаривал наш классик, народ всё равно был бы неполный. И о чём нынче до самого вечера дрёмно думал этот спасённоживущий, известно лишь Всевышнему и, может, ещё самому спасённому: вплоть до водительского клича, зовущего на посадку, лежал Саня Глебов на траве недвижимо, почти обморочно-покойно.

Вскоре автобус вновь стремительно, как и сам отдохнувший, мчался по нижегородским обширно-широченным угодьям, и дух захватывало от одного вида – от края до края – божественно зелёных полей и лесов, многочисленных речушек-чистюлек, а также сёл и деревень, то и дело встречающихся на паломническом пути.

И в какую душу могла бы ещё вместиться не то, что мысль – самый обычный намёк на захлестнувшее ныне через край кликушество о решительном разрушении, даже чуть не гибели всего нашего, русского, дарованного нам только единожды, – для всех вместе и одновременно каждому по отдельности лишь по строгой разнарядке свыше.

А вдали, наконец, за горами за долами, после очередного подъёма на довольно крутую горушку, и открылся вид, какой увидев однажды, – не забудется. И оттуда – прямо в сами глаза – бело и безмолвно засветились храмы, а во внезапно наступившей тишине кто-то из паломников бережно прошептал: «Дивеево!»

Преддивеевская деревушка-селение встретила въезжающий туманным вечером автобус неизвестно откуда взявшимся и, можно смело сказать, внеземным запахом-благовонием, умиротворённо расплывшимся по всему железному помещению. Сидящие запереглядывались, вполголоса делясь впечатлениями, хотя небольшая часть пассажиров, ничего не учуявшая, стала играть в переспрашивание. А транспорт уже величаво вплывал в само Дивеево, замелькали деревянные дома, уступая место открывающимся во всём своём величии храмам. И все приплюснуто прильнули к широченным окнам: оттуда действительно веяло, – там открывалась новая таинственная жизнь.

И только успели пассажиры выйти на волю, как одному из них, Сане Глебову, незамедлительно последовал звонок из прежней жизни: его далёкий вологодский напарник, будто присутствуя рядом, доверительно делился впечатлениями о застольной трапезе с гостем-прокурором, проходившей в означенное время в дружеской домашней обстановке.

Саня, прикусив губу, не только отключился, но и поставил телефон на «беззвучный режим», впервые мысленно проклиная этого вездесущего представителя «мобильного рая».