Чтение онлайн

— Так он же совсем мальчишка! — удивлялись богомольцы. — Да... видать, недюжинную силу Господь вложил в это худое тело, если сумел над братией так возвыситься!

В монастыре Иона пробыл четыре года, а потом к нему в келью заявились монахи и вынесли свой приговор:

— Крестьяне к тебе ходят, а нас на дух не выносят, считают, живём мы в пьянстве и блуде! Если возражать пытаемся, все на тебя показывают, дескать, только так должен жить праведник. Возвыситься хочешь, отличиться от нас всех. Тёплую рясу зимой, к примеру, не носишь. Или хочешь сказать, что тебе не холодно совсем? А ведь окромя души плоть ещё есть. Она ведь болеть и страдать, как и душа, умеет. Устали мы за тобой тянуться, сил уже больше нет! Почему бы тебе не жить так же, как и мы? Оставайся тогда!

— Нет, — покачал Иона головой. Жить как все он не умел.

— Вот оно, стало быть, что! — грустно выдохнул монах. — Ярок ты больно, Иона, издалека виден. Ты нас так затмил, что и вблизи не разглядеть. А ведь мы тоже за людей молимся и грешные души их спасаем. Возможно, не столь усердно, но ведь Господь создал всех людей разными! — Иона смиренно слушал, и была в этой покорности та сила, какая бывает у капли, точащей камень. И в молчании Иона был дерзок. — Если не хочешь... ступай куда знаешь!

Иона ушёл, и долго на узкую спину уходящего отрока из окон кельи смотрели монахи.

Иона поселился в лесу, не принял его монастырь, и он решил стать отшельником. Для жилья выбрал огромное дупло. Липа была старой и благоговейно приняла в своё пропахшее сыростью нутро монаха. И Иона тихо засыпал под скрип раскачивающейся кроны.

Так он прожил год, питаясь ягодами, грибами, орехами. А на второй — у Ионы появились соседи. Они вели себя шумно: срубили в чаще просторную избу, разогнали зверя, и скоро отшельник понял, что это были недобрые люди. Свёл же Господь святого с убийцами! Иона прятался, стараясь ничем не выдать своего присутствия, но однажды, когда он лёг спать, услышал у дупла шаги.

— Придушить его надо, — говорил негромко хрипловатый голос. — Если донесёт на нас князю, тогда не жить! Князь большую награду обещал. Где-то здесь монах прячется. Я его сегодня утром видел.

— Может, он такой, как и мы? — произнёс второй.

Голос был моложе, звучал чуток мягче.

— Тогда тем более надо придушить! Два медведя в одной берлоге не живут. Только где он прячется? Не разглядеть в потёмках, может, ушёл куда?

— Ладно, пойдём отсюда, — проговорил второй. — Днём посмотрим, тогда и прибьём! А то где сейчас искать! Спугнуть можем, да и шею в такую темень, не ровен час, свернём.

Иона не спал всю ночь, выпрашивал у Господа чуда, а на следующее утро сам вышел к избушке. Распахнул дверь, предстал перед татями.

— Вы хотели видеть меня, братья? Вот он я... Я не собираюсь убегать от вас, вы сами у меня в гостях, живу я в дупле старой липы, так что милости прошу. Что я здесь делаю? — вопрошал спокойно отрок. — Ищу спасения для души своей, оттого и удалился от мирских забот в лес. Отсюда лучше молитвы доходят до Господа. Здесь душа моя обретает покой, а сам я становлюсь чище. — Взгляд у отрока прямой, открытый, но это не походило на дерзость, от него веяло силой.

— Садись, святой отец, — поднялся один из разбойников, приглашая Иону на скамью, в дом.

— Живите себе с миром, — откланялся Иона и вышел за порог.

Вроде бы и немного пробыл отшельник, ничего особенного не сказал и ростом не так чтоб велик, а вот сумел и этих людей покорить.

Иона уже давно ушёл, а разбойники продолжали молчать, и, когда впечатление от увиденного стало помалу исчезать, один из разбойников произнёс:

— Да... Силён монах! Малец ещё, а духом велик. Жаль, не туда пошёл, разбойник из него хороший бы вышел. Такие, как он, ни чёрта, ни Бога не страшатся. Знавал я одного такого атамана!

Стал соседствовать Иона с татями. И редкий день, когда к нему не заходил кто-нибудь из душегубцев послушать плавную и спокойную речь.

Через несколько месяцев, уже к самой зиме, разбойники пришли к Ионе все разом. Поснимали шапки, отвесили глубокие поклоны, и старший заговорил:

— Прости нас, святой отец, только не можем мы так жить, как раньше бывало. Видно, пришло наше время душу спасать, не спится ночами, всё кровушка снится, а её столько пролито было, что не приведи Господи! Вспоминать страшно, не то что рассказывать... И все невинные, а сколько среди них жён и чад, и не упомнишь. Но разве мы разбогатели на том? Всё прахом пошло! Ни детишек, ни жён у нас. Душа одна исковерканная и осталась, да вот ещё тело попорченное. Редкий кто из нас не пострадал. Кому кисть за воровство отрубили, кому руку. А разве после того ты уже работник?! Опять все в лес возвращаемся. Меня вот клеймили, — тать откинул русую чёлку со лба, и Иона увидел написанное: «ВОР». — А я вот к чему... Прости нас, Христа ради, святой отец. Видим мы, что ты хоть и мал летами, но рассуждать умеешь куда трезвее нашего, да так, что мы ягнятами себя чувствуем перед пастырем. Мы тут подумали... возьми нас к себе.

— Куда же я вас возьму, обители ведь нет, — возражал Иона.

— Так её построить можно. Вон сколько деревьев вокруг! Подле твоей липы и построим, а ты для нас с братией игуменом будешь.

— А хотите ли и сможете ли терпеть с братией голод, нужду, жажду? Сможете ли вы не щадить плоти за ради души? — вопрошал Иона.

— Хотим и можем, — отвечали разбойники.

— Тогда жизнь ваша будет большим трудом и многотерпением, — отвечал отшельник. — Готовьте себя для подвига духовного.

Недели не прошло, как на месте старой липы вырос крохотный монастырь.

Так шестнадцатилетний отрок сделался игуменом...

Отец Иона поднялся. Воспоминания навеяли грусть. К Дмитрию надо идти, к Шемяке. Так и сказать ему:

— Разве вольного сокола можно удержать в клети?

К обедне в Углич пришёл монах. Чёрный капюшон закрывал половину лица. Монах, казалось, был погружен в свои мысли, совсем не смотрел по сторонам и неторопливо шёл к Успенскому собору, где должна состояться служба. На чернеца никто не обращал внимания, он был один среди многих, кто в этот час подошёл к храму. Горожане крестились и заходили в церковь. На миг все оживились, когда в сопровождении двух стражей к храму подвели Василия.

— Даже слепого боятся, — выдохнул кто-то в толпе. — Шемяка совсем осатанел.

Василий остановился, перекрестился на колокольный звон и пошёл дальше, крепко держа за руку поводыря.

Монах слегка приподнял клобук и внимательно наблюдал, как Василий неуверенно переставлял ноги, направляясь к церкви. Один раз князь споткнулся, и, не окажись рядом поводыря, который подхватил слепца под руку, расшиб бы печальник лоб о камни.

— Прошка, да неужто ты? — выдохнул кто-то над самым ухом чернеца.

Монах вздрогнул и надвинул клобук на самый нос. Это был боярин Хвороста, некогда служивший у Дмитрия Красного.

— Как же ты попал сюда? — удивился боярин. — Не ровен час, и узнать могут! Вот тогда и ослепят, как хозяина твоего Василия Васильевича, а то и вовсе жизни лишат.

— Если ты орать не будешь, тогда всё и обойдётся, — хмуро заметил Прошка.

— Да ты не бойся меня, только клобук свой на самые уши натяни. Дмитрий-то тебя по всем дорогам ищет, а ты в отчине его. Вот подивился бы он, если бы узнал!