Чтение онлайн

— Тако повелел Бог и Исайе ходить нагу и необувенну, — звонко и уверенно произнес юный батюшка. — И Иеремии обложить чресленник о чреслех, и иногда возложить на выю клади и узы, и сим образом проповедовать. И Осии повелел пояти жену блуждения и паки возлюбити жену, любящую зло и любодеицу!

— Батька Пафнутий! — воззвал к попу первый мужик. — Чего это он про любодеиц?

— Кто про что, а вшивый — про мовню! — вмешался глумливый голосок, и мужики, хоть не желали, а рассмеялись.

— Ты ли тот еретик, что живет в дупле и кличет себя Гришкой? — для верности уточнил ясковский поп.

— Григорием, не Гришкой, меня покрестили, а не сам себя кличу, — возразил Гриша.

Алена, пока еще не замеченная мужиками, выглянула из дупла.

— Гришка, стало быть, мал еще Григорием величаться. Может, и по отчеству тебя чествовать? — глядя сверху вниз, осведомился поп.

— У Господа отчеств мирских нету, все мы — его, Божьи дети и одно нам отчество — Божьи, — отрубил Гриша. — А иное всё — от нечистого!

Алена так и ахнула.

Батька Григорий сам набивался на огненную погибель.

Ясковский поп Пафнутий от такой наглости даже рот приоткрыл.

— Ну, ты, еретик!.. — загремел вдруг он, тыча перстом в бесстрашного Гришу. — Писание толковать взялся! Да кто ты есть, чтобы Писание толковать, пес? Кто тебя рукоположил? Шатаешься меж двор, аки шпынь ненадобный! Людишек смущаешь! Баб беспутных привечаешь! Ишь, в дупло забрался, святитель голоштанный! Может, у тебя там и теперь девки зазорные?

— Это в тебе сейчас бес говорит, — спокойно и даже с сочувствием отвечал Гриша. — Силен бес-то, а? Всего ему мало! Погляди, каково чрево тебе твой бес напихал! В двери-то как пролазишь, бесталанный? А я живу чисто, в посте да в молитве, за то ко мне православные и тянутся…

— Ты — чисто? — Попа уж вовсе повело куда не след. — Бабы молодые к тебе тайно бегают — чисто? Антихрист ты, гроб повапленный! До патриарха дойду — а тебе не жить!

— Зачем же до патриарха, батька? — прозвучало вдруг за спиной у попа. — Нешто сами не осилим?

— Лес бы не занялся… — подал голос кто-то осторожный.

— Не летний жар — не займется!

— В дупло его — и хворостом обложить!

— Ну-ка, тихо, православные! — вмешался ясковский поп, но не слишком сердито. — Берите и вяжите чертова угодничка! Первым делом — к воеводе его! Ишь, выдумал — бабы с девками к нему бегать будут! Ну, кто с веревками?

— Да нет веревок — жечь ведь собирались!

— Жечь не велено. А вот мы его, пса, к воеводе — и пусть там на дыбу вздернут, пусть дознаются, откуда он, нехристь, на наши головы взялся! Блядин сын, страдник! Туда же — слово Божье толковать!

Батька Пафнутий шагнул к Грише и замахнулся. Тот стоял с образком в руках и бесстрашно глядел прямо в свирепое лицо. Видно, всей своей беды еще не осознавал.

Вдруг Алена почувствовала, что может одним криком прогнать и попа, и мужиков с полянки, да что с полянки — вовсе из лесу на веки вечные выжить! Откуда пришло к ней это — она не понимала, да и не до понимания было. Словно бы хрипловатый голос лесной брезгливо буркнул: «Гнать их в три шеи, засранцев…»

— А ну, замолчи сей же час! — выскакивая из дупла и заступая попу тропку к Грише, выкрикнула Алена. — Ты что это раскричался? Бога не боишься? Есть над тобой Бог! Он тебе на людей лаяться не дозволит! Замолчи!

— Гляди — девка! Праведник-то, а? Девку в дупле держал! — загомонили мужики.

Поп взмахнул узорными рукавами, два раза широко разинул рот, но ни звука оттуда не произошло. Тогда поп встряхнулся по-собачьи, замотал нечесаной гривой и опять вызверился на Гришу с Аленой. Воздел руки, но вместо проклятья издал несуразный хрип, от чего покраснел, как буряк, и слезы из вылупленных глазищ сами собой выдавились.

Отец Пафнутий потряс головой, избавляясь от наваждения. Поглядел на отчаянную девку, не отводившую от него темных яростных глаз, замахал на нее ладонью — девка стояла, словно каменная, и пихала взглядом, как оглоблей!

Тогда ясковский поп принялся мелкими шажками отступать, и мужики расступились, давая дорогу обширной спине, но не смыкаясь за попом, как бы не принимая его в толпу, так что он, хрипя да сопя, разделил их на две неравные части.

Алена и сама испугалась того, что сотворилось с попом, особенно когда он оказался посреди растерявшихся мужиков, не в силах никому ничего объяснить, лишь маша руками в сторону Гриши.

— Устинья! — выкрикнул вдруг кто-то догадливый. — Православные! Да это ж Кореленка девкой обернулась!

И кинулись бежать мужики, не разбирая дороги!

Один поп остался стоять, всхрипывая, словно отчаянным словом подавившись, и стоял бы там до морковкина заговенья, кабы не вернулся за ним, опомнившись, маленький мужичонко, кабы не схватил за руку, не развернул да не потащил за собой следом.

Очистилась полянка.

— Всё равно уходить надо, — малость остыв, сказала Алена. И сказала не столько Грише, сколько самой себе. Глядела она в землю и шагу сделать не могла, ощутив внезапную слабость, да что шагу — руки повисли, словно бы в пальцы свинца кто-то залил, голова на шее повисла, будто чугунная…

Гриша вытаращился на Алену.

— Ты что это, девка? — растерянно спросил он. — Ты что же это сотворила?

Алена с трудом подняла голову и даже не повернула, это было не под силу, а краем глаза покосилась на Гришу. И увидела в его ясных глазах огромное изумление, но никак не страх.

— Что сотворила?.. — шепотом переспросила она и вдруг осознала, что это такое было. И сделалось ей дико…

Не страх это был, нет. Страх в избенке Кореленки да на берегу, где живым ковром лежали змеи, остался. Это было скорбное осознание того, что отныне она — не как прочий люд крещеный, а иная, сатанинским когтем меченная!

Алена тяжко, превозмогая сдавившие грудь пласты свинца, вздохнула. И пролились слезы, и не было сил поднять руку, утереть их хоть рукавом…

— Да что это с тобой? — Гриша, не выпуская образа, кинулся к ней и исхитрился обнять так, что образ оказался прижат к ней темным ликом.

— Ох, Гришенька, вошла в меня сила окаянная, вошла-таки!..

Видно, немного слез накопилось с тех дней, когда она отрыдала под яблонькой в саду у Петра Данилыча. Выплеснулись разом — и словно что в глазах пересохло, и руки-ноги ожили, и тяжесть из головы, пройдя спиной, в землю ушла, Алена явственно это ощутила.

— Ты, Аленушка, ерунду городишь, — не очень уверенно одернул ее Гриша, поглаживая по плечу. — Ну, подумай, как могла в тебя войти окаянная сила при человеке Божьем? При мне, стало быть? Они же, бесы, меня боятся!

— Да-а… А поп?

— Что поп? Бог попа наказал! — буркнул Гриша, в глубине души понимая недостаточность своего объяснения. — Образ-то держи!

И отстранился, потому что праведнику с девкой, пусть и рыдающей, обниматься негоже — искушенье.

— Это что же, так сразу по слову моему и наказал? — не поверила Алена. — Я же не просила, не молила, а он по-моему сделал? Нет, Гришенька, это сила окаянная… Это — Кореленка!