Океан. Выпуск десятый
Шрифт:
Здесь же, на крыше рубки, сидел, как обычно, привалившись спиной к мачте, Брандо с неразлучным магнитофоном в руках.
За кормой в воздухе барражировали огромные черноголовые чайки.
— Вот, тавай. Для начала потренируемся на них, — предложил Крабик. — Здесь можно схватить такие катрики. О!
Выщелкав всю пленку в «Кристалле», Вячек через пять минут, совершенно обессиленный, сполз в кубрик и свалился на койку. Крабик же, с сожалением покачав головой, как ни в чем не бывало сменил на руле Хоттабыча.
Вечером маленькое, размером с гривенник, почти белое солнце село в белесую воду Балтийского моря. Закат походил на эстонскую графику — приглушенную, без ярких штрихов и пятен.
Когда Крабик принял вахту, эстонский остров Хийумаа уже утонул в море, а когда передал румпель Сосняге, то впереди и чуть правее курса вынырнул холмистый остров Готланд. Он был чуть больше ладони. Когда Сосняга сдавал вахту Хоттабычу, изумрудный остров занимал почти всю западную часть горизонта.
Передав румпель яхтенному капитану, штурман пригнулся к компасу и взял пеленги на маяк, видневшийся на высоком мысу, и на две приметные кирхи, хорошо видимые на зелени острова. Вскоре после этого на карте появились перекрещивающиеся линии. Точка внутри маленького треугольника, образованного ими, стала вероятным местом нахождения. В «Навигационном журнале» стало одной записью больше:
«11.05. Балтийское море. Ошибка в счислении места относительно обсервации 3,5 мили, направление 226°. Видимость 6 миль. Ветер 5 баллов от зюйда. Волна 4 балла. Идем левым галсом под гротом и стакселем. Скорость 5,5 узла».
Кроме официального документа, каким является «Навигационный журнал», каждый навигатор ведет еще и ЗКШ — «Записную книжку штурмана». В этот своеобразный карманный дневник судоводителя, помимо официальных сведений о плавании, заносят обычно и свои впечатления, размышления, какие-то заметки и делают зарисовки на память. Была такая книжица в коленкоровом переплете и у Сосняги, в которую он сразу же после сухой документальной записи в «Навигационном журнале» записал некоторые свои наблюдения и мысли:
«Вторые сутки идем собственно Балтийским морем. Вода +4°С, воздух +9°С. Ничего себе разгар лета! Крабик то и дело стрекочет своей кинокамерой. Честное слово, она начинает уже раздражать. И не меньше, чем громогласный магнитофон Брандо.
Весь день шли вдоль восточного берега острова Готланд. Поражает обилие церквей, кирх и костелов на нем — больших и маленьких, красивых и безвкусных, разноцветных и однотонных, стоящих на возвышенностях и в низинах. Если судить по обилию «божьих домов», приходящихся на квадратный километр острова, то он воистину Готланд, то есть «божья земля». Интересно, что все стоящие на ней храмы отлично видны с моря за несколько миль. Поэтому они являются очевидными навигационными знаками».
Хотя на видимости находилось много разных береговых ориентиров, по которым Сосняга сделал несколько определений места яхты, он не упустил случая схватить солнышко для астрономической обсервации. Хоттабыч еще раз убедился, что штурман яхты — навигатор действительно высокого класса: ошибки его определений не превышали существующих норм для современных кораблей, и это несмотря на дикую болтанку и необычные условия работы.
Через четверо суток Сосняга заполнил еще одну страницу
«Ночь прошла очень удачно: изменив курс, мы пошли в бакштаг. Ветер, дующий в левый борт, позволяет нам делать до 6 узлов, то есть около 140 миль в сутки! Все полны надежды засветло войти в Зунд и быстренько проскочить его. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает: утром ветер опять вдруг переменился и пришлось вновь лавировать. Всегда рациональный Крабик, этот чудак, прямо-таки страдающий манией улучшения, замучил всех сменой парусов: то стаксель убери — грот поставь, то грот спусти — трисель подними, то поставь все, кроме… то убери все, кроме… А адмирал солидарен с его решениями и железной рукой подавляет малейшие признаки недовольства остальных членов экипажа. Брандо задирает нос все выше: он уже установил твердый контакт не только с приписной радиостанцией, но и с пятью десятками, если не больше, радиолюбителей, рассыпанных по всему шарику. Звонок, но молодец! Вот только его магнитофон, по-моему, замучал уже всех. Боюсь, что Крабик скоро этот ящик «случайно» уронит за борт. И правильно сделает!
Кстати, по мере того как мы спускались на юг, ночи становились все темнее и длиннее. Брандо, ранее ворчавший по поводу белых ночей, что они похожи на разбавленный чай с молоком, и с грустью вспоминавший Одессу, где ночи как черный кофе по-турецки, теперь говорит: «Да, конечно, здесь ночи уже кое-что. Но все-таки не то. Пожалуй, кофе по-варшавски».
А на Вячека смотреть больно: его совсем замотало. Зря его адмирал взял с собой — хотя и орел, но явно еще не оперившийся. Да и море, видимо, противопоказано ему. У бочки с квашеной капустой — благодаря его стараниям — показалось дно. Завтра, наверное, спишем за борт (а как же быть с охраной окружающей среды?)».
Еще сутки спустя Сосняга зафиксировал в своей записной книжице новые события в жизни экипажа «Меркурия»:
«Не успели лечь на курс к Зунду, как выяснилось, что в наборе карт отсутствует лист, необходимый для плавания в районе Троллеборга. Как это случилось, представить не могу! А именно там находится невообразимое, рекордное число буев и вех, разобраться в которых очень помогла бы отсутствующая карта. Адмирал, естественно, разрядился на мне, но чисто «по-аглицки»: не повышая голоса, не употребляя крепких русских выражений, воздерживаясь от резких движений руками, ну и, конечно, без свидетелей. Хорошенько отругав меня, он приступил к своим капитанским обязанностям, которые выполнил с блеском, проявив и знание района, и эрудицию, и умение мгновенно ориентироваться в сложной обстановке, и другие лучшие качества моряка и флотского командира. Спокойно, без каких-либо колебаний и нервозности, он провел яхту по сложному району, удачно миновал плавучий маяк и без единого нарушения правил плавания вывел «Меркурий» точно на узкий фарватер пролива Зунд. Восхищаюсь адмиралом — настоящий моряк! Морячище! Много слыхал о нем, а теперь увидел сам. Снимаю перед ним шапку!
Движение судов в Зунде весьма интенсивное, судов уйма! А ночь темная, ветер в борт, волна в скулу. Для романтиков, наверное, красотища! А у нас к утру все мокры и все мокро, сухого места нет… И в то же время все физически выжаты до предела. Наивысшее желание у всех — сухая койка!..»
Проходя проливом, экипаж яхты любовался одновременно двумя городами: справа — шведским Хельсингборгом, а слева — датским Хельсингёром. Забыв об обете молчания, все члены экипажа «Меркурия» живо, с жестикуляцией, близкой к итальянской, обменивались впечатлениями по поводу открывшейся им панорамы.
Особое оживление вызвало появление на видимости замка Кронборг, послужившего прообразом для замка Эльсинор, в котором, по утверждению Шекспира, в свое время обитал принц датский Гамлет. После внимательного разглядывания в бинокли яхтсмены неожиданно для себя, не сговариваясь, пришли к мнению, высказанному почти хором: замок с широченными окнами и островерхими башенками больше похож на бутафорский дворец из голливудского фильма, чем на средневековую крепость, так как уж очень он «легковат» для построек того времени…
Крабик непрерывно строчил кинокамерой, будто отражая атаки противника огнем пулемета. Когда же он умолкал, Вячек, словно затвором винтовки, клацал затвором фотоаппарата. Похоже было, что они сговорились запечатлеть на пленках все, что видели, и даже то, чего не успели разглядеть. Но хватит ли у них пленки? Ведь яхта не достигла еще и середины маршрута: у мыса Скаген за кормой осталось всего 940 миль, то есть примерно четверть пути.
В проливе Скагеррак без предупреждения синоптиков, но по предсказанию Хоттабыча наступил полный штиль: воздух без малейшего дуновения, вода без единой морщинки, как в стакане. Кругом во всех направлениях столько разных судов — паромов, танкеров, лайнеров, военных кораблей, сейнеров, буксиров и катеров, — что удивительно, как они еще не протаранили или не подмяли под себя неподвижную яхту. «Меркурий» превратился из резвого скакуна в подобие сонного мула, затерявшегося в базарной толпе.
Брандо повесил на транец — кормовую доску яхты — большой кусок картона с надписью на русском и английском языках: «Не уверен — не обгоняй!»
Кто знает, чем бы кончилось это болтание без хода, тем более в узкости, если бы не наш — российский — рудовоз «Дмитрии Пожарский», потянувший «Меркурий» на буксире из толчеи на просторы Северного моря.
У гром Вячека поразила прозрачность воды, сквозь толщу которой отчетливо просматривались сварные швы подводной части корпуса рудовоза, его вращающийся винт и чуть шевелящееся перо руля. В глубине колыхались огромные, не встречавшиеся ранее, сине-голубые, розово-красные и зелено-изумрудные медузы с полутораметровыми пучками топких щупалец.
Выйдя из пролива, «Дмитрий Пожарский» на меридиане норвежского города Кристиансанн попрощался с яхтсменами. Пожелав им успешного плавания, он выбрал буксирный трос, повернул влево и вскоре скрылся за размытой чертой, отделявшей море от неба.
Обвисшие паруса совершенно не тащили легкое суденышко вперед: оно прилипло к зеркалу воды, словно муха к клепкой бумаге. Огромные полотнища давали лишь тень для укрытия людей от нечувствительных, а потому весьма коварных, обжигающих исподволь солнечных лучей.