Чтение онлайн

— А как же «краб»? — совсем упавшим голосом произнес Вилков и зачем-то пощупал свою голову, словно опасаясь, что этот знак отличия мог неожиданно появиться у него на лбу.

— Ну, крабы можно готовить по-разному, — по-своему поняв вопрос, оживился знаток кухни. — Их можно подать в яично-масляном соусе, а еще лучше — запеченными в молочном соусе…

Дымский налил себе коньяка и, не замечая грозно затихшего хозяина, голосом просветителя, уставшего от постоянной борьбы с невежеством, доверительно продолжал:

— Для этого крабы нарезать кусочками…

…Вахтенный матрос потом убеждал весь экипаж, что новый повар — большой специалист по тройным прыжкам. Он был свидетелем, как тот выскочил от электромеханика, одним рывком пересек коридор, вторым — ухнул вниз по трапу, не задевая ступенек, а третьего вполне хватило на то, чтобы, опережая собственный визг, влететь в первую попавшуюся каюту и забаррикадироваться.

На другой день на судне появился инспектор отдела кадров. Юрий Сергеевич молча протянул ему радиограмму и сумрачно поинтересовался, когда будет подмена.

— Кому? — удивленно поднял тот брови.

— Мне! — с нажимом сказал Вилков.

— Вы посмотрите: за бортом август, в разгаре арктическая навигация, у нас хроническая нехватка людей, в порту еще десятки тысяч тонн неперевезенных грузов, — привычно завелся инспектор, — а вы в отпуск! Постыдились бы, а еще сознательный…

— А как же радиограмма? — надрывался электромеханик.

— Так это Волкову — вашему повару! — радостно объяснил инспектор и назидательно посоветовал: — Надо не торопиться, читать внимательно…

С новым поваром у Вилкова некоторое время были натянутые отношения, и он даже несколько дней демонстративно питался через артелку. Но потом уступил: Дымский и в самом деле оказался редким умельцем в своем деле.

Кому приходилось принимать новичков, тот знает, какое это хлопотное дело. Только вещевые аттестаты проверить — и то сколько выдержки нужно иметь. В который уже раз начинаю:

— Бушлат? Так. Брюки, первый срок? Вижу…

Некогда взгляд от палубы поднять. Но вот называю следующую фамилию и настораживаюсь: матрос успевает встрять:

— У меня все точно, как у Голопупенко.

Взглянул на матроса: лицо у него круглое, глаза с прищуром, а от них лучи конопатинок разбегаются. Такое впечатление, что матрос смеется. Ставлю его по стойке «смирно» — выражение еще смешнее. Видно, от природы оно.

Пытаюсь продолжать ровным голосом:

— Бушлат? Так. Брюки, первый срок…

Показывает матрос одежду, отвечает на вопросы, но чем дальше, тем больше я настораживаюсь: во-первых, действительно все в точности как у Голопупенко; во-вторых, матрос говорит… моим голосом. Ну, не совсем моим: как бы с магнитофона я слышу его — м о й голос.

Примечаю эту его особенность. Запоминаю: мой «двойник», матрос Дворцов, в третий кубрик направлен.

Вскоре его дружок Голопупенко был на моем дежурстве рассыльным. Осторожно спрашиваю:

— На кого похоже, как Дворцов говорит?

— Та на всих, — поясняет Голопупенко. — Вин, як приймач, будь на кого настроиться.

И рассказал случай.

В учебном отряде водил их в столовую старший матрос Драмин, с этаким зычным голосом. Любил покомандовать. За малейшее нарушение строя, бывало, у самых дверей столовой как загремит Драмин: «Рётта! Стый! Кру-гм!» Три-четыре захода делали, прежде чем в заветные двери попасть. Однажды вдруг повезло: Драмин вслед молоденькой телефонистке части засмотрелся, и рота быстро подвинулась вперед. Секунда — и на порог ступят. И все-таки раздалось: «Рётта! Стый! Кру-гм!» Сам Драмин поворот от ворот принял как должное, снова повел по кругу, и только Голопупенко заметил, что подал-то команду не Драмин, а Дворцов.

«Да, — решил я, — надо Дворцова предостеречь, чтобы на корабле не выкинул какую-нибудь штуку». Однако своих забот на корабле столько, что порой забываешь о том, что к тебе прямо не относится.

Вспомнил я о его способностях, когда и он попал ко мне рассыльным. И почувствовал я, что служба от назначения в наряд Дворцова выигрывает: матросы и старшины, если я приказывал рассыльному вызвать их наверх, являлись гораздо быстрее обычного. Я догадывался, что ускорение им придавали «голоса начальников».

Как-то, когда мне нужно было подать команду, а я явно не успевал добежать до пульта рубки дежурного, я с ближайшего поста связался с рубкой:

— Дворцов, срочно дайте команду: «На правый баркас, баркас — к спуску!» Как я, понятно?

Команда удалась, и мне это понравилось. Правда, на другом дежурстве на подобном грехе старпом меня поймал. Я спешил по коридору навстречу ему, а по трансляции зазвучал «мой» голос: «Задраить водонепроницаемые переборки!» Старпом сначала остолбенел, а потом остановил меня и предупредил:

— Вы мне эту научную фантастику бросьте! На сутки на пленку записались, да? Еще раз, лейтенант, ваш дух отделится от тела — пеняйте на себя. Я их соединю!

Перестал я облегчать себе участь за счет другого. И Дворцову заказал демонстрировать свои способности.

— Я ж плохого не делаю, — сказал он обиженно. — Мне тренировка нужна. Я, товарищ лейтенант, после школы в театральное училище поступал. Папанова, Никулина и Вицина на экзаменах изображал. Жюри хохотало до слез, а потом слезы смахнули и говорят: «Копировать — это не искусство…» Не прошел по конкурсу, но надежду мне оставили, сказали, что искра эта самая во мне есть.

С полгода прошло тихо-мирно. Стал Дворцов классным специалистом, мгновенно усваивал и точно повторял то, чему учили. Служба требовала большой отдачи, и казалось, расстался он со своим увлечением. И вдруг — на тебе! Иду я как-то ночью, в приемный центр, а оттуда вываливается — иначе и не скажешь — главный старшина Терехин, чуть на меня не упал. Останавливаю его, он прощения просит, даже тянется руку пожать, благодарит. Странный такой, будто ему сообщили, что памятник ему на родине решено установить. Захожу в пост: там старшина команды Дуляба чуть не катается от смеха, вахтенные радисты, по спинам вижу, не остались безучастными.