Чтение онлайн

Именно благодаря Буковскому уволенные диссиденты получали материальную помощь. Его попытались выслать – не получилось; говорят, было покушение – не удалось.

Одним словом, люди у Буковского собирались героические. Это вдохновляло, но и пугало меня. Что ни говори, сам диссидентом я не был, и новый, 1968 год встречал в добропорядочной компании сослуживцев из лаборатории Розенцвейга.

Собирались у нас в Черемушках. Приехали Кнорозов со спутницей, Бондаренко с сыном. Цейтлин притащил елку, а Ловцов гитару. После двенадцати должны были подтянуться еще люди, встречавшие Новый год дома с пожилыми родителями. Я не пожалел денег, купил много выпивки, продуктов. Все шло хорошо.

Расселись за столом. Работал телевизор. Я начал сразу зачем-то напиваться.

Помню концерт и праздничный «Кабачок 13 стульев». По второй программе какой-то новогодний фильм. Наконец, выступление Каминского. Он выглядит старым. Дрожащие щеки, плохая дикция. Он зачитывает какие-то слова. Никто не слушает. Все ждут курантов. Шампанское наготове. Каминский желает всем успехов в новом году. Бьют часы. Крики. Звон бокалов. Одним глотком выпиваю значительную дозу шипучки. Я пьян. Шампанское смешивается с выпитым крепким алкоголем и делает меня еще пьянее. Смотрю на Лию. Она не пьет, лишь касается губами бокала. Пускаюсь в пляс. Голова кружится. Ловцов играет на гитаре. Звонит звонок – приехали друзья.

Опять звонок – появляется Ипполит. Высокий, в ондатровой шапке и кашне. Гордый взгляд, ямочка на подбородке. Чистый идиот! Надо же быть таким идиотом: притащил пиво. Импортное. Кажется, чешское. Здоровается со всеми. Я уже валяюсь на диване. Он здоровается с Лией.

– Кто этот мужик? – спрашиваю у Бондаренко.

– Это Ипполит, дипломат, приятель Кнорозова. Вроде в Мексике работал. Ипполит тем временем беседует с Лией.

– Ты зачем его позвал? – спрашиваю у Кнорозова.

Мне нехорошо. Иду в спальню, ложусь. Голова кружится. Натягиваю на нее одеяло. Внезапно появляется Ипполит.

– Вам плохо? Это я принес пиво. Я виноват перед вами. Но я принес не только пиво. У меня с собой древнее средство мексиканских индейцев. Попробуйте. Помогает. Протягивает таблетку.

– Что это?

– Древнее средство мексиканских индейцев. Мескалин. Помогает. Попробуйте. Древнее средство мексиканских индейцев…

Глотаю таблетку и возвращаюсь к столу. Постепенно действительно становится лучше. Веселюсь и танцую. Затем опускаюсь в кресло перед телевизором. Очень поздно. Показывают «Ритмы зарубежной эстрады». Последнее, что помню, – выступление смешной чешской группы. Они поют песенку про Йожина, который живет в болоте и нападает на пражан [3] . Я почему-то понимаю текст. Он необычный. Слышатся слова про колхоз и упоминание об автомобиле «Шкода», который давным-давно не выпускается, в конце появляется титр – «Чешское телевидение. 1978 год».

«Какой такой 78-й?» – думаю я, и в растерянности пытаюсь позвать Лию; Лия, наверное, меня не слышит. Погружаюсь в сон.

Нет ничего грустнее утра 1 января. Зябко. Наверное, форточка открыта. Необходимо проветривать прокуренное помещение. Голова раскалывается. Иду в ванную.

– Зачем ты так напился? – Лия смотрела на меня с некоторым удивлением. – Ты скандалил. Оскорбил Ипполита.

Я начал что-то припоминать.

– Да меня этот Ипполит и напоил. Зачем он пиво-то принес?

– Так не пил бы.

Я помолчал. Глухое и мрачное чувство заворочалось внутри.

– Ты права, извини. Надо брать пример с тебя. Ты, кажется, совсем не пила.

Я полез в холодильник.

– Хочу тебе кое-что сказать.

– Что?

– У нас будет ребенок.

Мы решили, что поженимся после Дерби.

– Буду играть три раза в неделю. Никаких трат. Все на сберкнижку. Деньги копить. Буду работать. Брошу курить.

Весна 1968 года. Последняя хорошая весна в Москве. Оттепель заканчивалась, но всем казалось, что наоборот.

Начинались Дни российско-готской дружбы.

Приехали знаменитые Государственный орденоносный ансамбль казачьей песни и готской пляски имени Риббентропа, Ростовский кукольный театр, Готенбургский казачий цирк. Всюду аншлаг. Я достал билеты на вечер прогрессивного готского поэта Вознесенко.

– Зачем он такие стихи пишет? – поинтересовался я у Бондаренко, который любил поэзию.

– А что? Достаточно прогрессивно. Штурмбанфюреров ругает… И потом – Гиммлер вроде как, говорят, либерал…

– Да ты что! – возмутился я. – Какой он к черту либерал? В Готенбурге попадалась литература, такие вещи про него…

– Ну, не знаю, тебе не угодишь. Про Гитлера баллады, что ли, больше нравятся?

– Да ладно, хрен с ними со всеми.

Мы вернулись с Лией домой.

– Послушай, а как мы назовем нашего малыша? – спросила она.

– Надо подумать.

– Придумала!

– Превосходно, но мы не знаем пока – мальчик или девочка.

– Не важно, я придумала.

– Неужели Саша? Или Женя?

– Нет, нет, нет. Вспомни, где мы работаем.

– И что?

– Как это – что? Мы создаем нового человека. И потому мальчика назовем Адамом, а девочку Евой.

В принципе, почему бы и нет.

Через некоторое время выяснилось, что у нас с Лией будет двойня. Решили так. Если родятся мальчик и девочка, назовем Адам и Ева. Если два мальчика, – Адам и Абрам (Абрам – в честь деда). А если две девочки? Ладно, обдумаем позже. Сначала Дерби – Большой всероссийский рысистый приз.

Июльское воскресенье 1968 года выдалось дождливым. Погода дрянь – ветер, грязь. Народ валил к ипподрому с раннего утра. Основной поток двигался от железнодорожной станции, со стороны Хорошевки, часть подъезжала на троллейбусах от «Берлинской» и «Динамо». Некоторые подруливали на такси. Совсем крутые парковали собственные авто прямо у входа.

Огромная очередь выстроилась за программками и билетами.

Я, конечно, давно имел необходимую информацию и тщательно проработал ее. Дерби – особое соревнование. В нем едут на победу. Шанс выиграть такой приз дается наезднику, может быть, раз в жизни. В такой день нет места закулисным договоренностям, значение имеет только реальная сила и подготовка лошади.

На первое место рассматривались четыре кандидата: два с Московского ипподрома – Кильватер и Либертин, и два гастролера – Снежок и Изюм.

Информацию о Снежке я раздобыл сам. Снежок принадлежал Уфимскому конезаводу, а Уфимский конезавод принадлежал «Башнефти». Неделю назад, побывав у Буковского, я совершенно случайно узнал, что Снежок не готов. Травма. Такой информацией накануне Дерби не бросаются. Владимир, конечно, не предполагал, что я играю, и обронил пару слов. Мне было достаточно. На Либертине ехал Ермаков. Ни один человек на ипподроме не догадывался, что Либертин тоже не в порядке. Я знал. Ермаков чуть не плакал, когда говорил мне, что вряд ли сможет претендовать на победу. Оставались двое: прибывший с какого-то захудалого провинциального ипподрома Изюм под управлением тамошней звезды Туркова и победитель прошлогоднего трехлетнего приза Кильватер, привезший мне тогда хорошие деньги благодаря мастерству наездника Жени Калалы.