Чтение онлайн

Если бы он не изменил ее, она бы все еще любила его, и ее глаза были бы якорем, ее слова – безопасной гаванью, даже среди всего этого.

Он внезапно почувствовал себя очень старым, очень уставшим и очень, очень одиноким. Он убил – единственную во вселенной, которая могла бы заступиться за него. За это, как ни за какое другое преступление, он заслужил все, что бы ни последовало.

– Мистер Бестер? Вы закончили?

Луиза осознала, что он смотрел на нее, и сердито наморщила брови. Даже если она не помнила его, она знала, что он с ней проделал. Даже имей он возможность начать заново, она не полюбила бы его еще раз.

– Мистер Бестер?

– Я сказал все, что собирался сказать, – прошептал он. – Вы все равно сделаете то, что хотите. Я закончил. Я закончил.

В снах он слышал пение "сознания" Парижа. Иногда Женевы, иногда Рима, пика Олимп на Марсе, просторов Бразилии – но в основном Парижа. В снах он сидел, глядя на небо, укутанное акварельным саваном, и наблюдал как оно постепенно умирало под вечер. Он пил кофе и думал о том, как много в жизни ему предстоит, сколько возможностей.

Или порой в снах он сидел с Луизой, думая, как много в жизни миновало, но как хорош мог быть ее остаток. А Париж по-прежнему пел безбрежным хором, где Луизе принадлежало соло, ярчайший, любимейший среди голосов.

Он просыпался, зная, что действительно любил этот город и его поющее сознание, а Луиза, как его часть, олицетворяла его. Но оба теперь ушли навсегда.

В снах, в снах. Он предпочитал их. Наяву мир был мертв, как склеп. Но время от времени ему приходилось просыпаться. Он встал в то утро, как каждое утро, сполоснул водою лицо, подошел к окну и выглянул в свое детство. Тэптаун.

Отсюда он мог лишь разобрать то, что когда-то было общежитиями. Прямо под ним, ясно видимый, лежал плац со статуей Уильяма Каргса, которого они с друзьями прозвали Хватуном.

Конечно, Хватун больше не хватал. От него ничего не осталось, кроме пьедестала и части ноги. Статуя Каргса была разрушена вместе с большей частью плаца за время войны.

Ну что ж. Каргс был тайным телепатом, спасшим жизнь президента Робинсон ценой своей собственной. В детстве Бестера учили, что Пси-Корпус был создан Робинсон в память о той жертве. Это было неправдой – за десятилетия до того случая Корпус существовал фактически, пусть не юридически. Такого сорта ложь никогда ему не нравилась – она сразу наводила на мысль, что лишь жертвы доказывают право телепатов на существование.

Прощай же, Хватун, туда тебе и дорога.

Тэптаун пытались закрыть вместе с Корпусом, однако сделать это до конца не получилось. Множество частных академий, созданных для обучения молодых телепатов, работали не очень хорошо, как он и предсказывал. Годами он наблюдал, как Комиссия по псионике постепенно возродила почти все учреждения прежнего Пси-Корпуса, хоть и в новой приукрашенной кукольной одежке. Однажды Тэптаун снова стал кампусом, центром жизни и деятельности телепатов. Многие пожилые тэпы никогда не покидали своих здешних квартир – жизнь среди нормалов оказалась слишком трудной, слишком неопределенной.

И Тэптаун остался прежним гетто. Опять же, как он и предсказывал. То, что он оказался прав, давало ему небольшое утешение. А знание, что именно он создал эту мощную систему безопасности, не давало ему почти ничего. Он строил его, чтобы держать тут телепатов, а теперь здесь содержали их. Их – военных преступников.

Он услыхал шаги в коридоре.

– Доброе утро, Джеймс, – сказал он.

– Доброе утро, мистер Бестер, – сказал Джеймс в своем слегка насмешливом тоне. – Как продвигаются мемуары?

Бестер глянул на простенький компьютер на своей кровати.

– Очень хорошо, – сказал он.

– У меня для вас новости.

– О?

– Олеан ушел этой ночью.

Бестер минуту молча переваривал это.

– Как ему удалось покончить с собой? – сказал он наконец.

– Придумано было очень ловко, но, конечно же, я не могу рассказать вам. Вы сможете последовать его примеру.

– Я не собираюсь себя убивать. Я не доставлю вам удовольствия.

Джеймс, тюремщик, покачал головой.

– Я не получу от этого удовольствия. Думаю, вы это знаете.

– Тогда – миру. Они это любят. Этого-то они и хотят. Приговорить к жизни – абсурд. Я был приговорен к смерти, смерти через суицид. Я просто сопротивляюсь исполнению приговора.

Джеймс помедлил.

– Может, вы и правы. Но вы приговорили тысячи тэпов к той же судьбе – вы заставляли их принимать наркотики.

– Я никогда не делал этого, и ты это знаешь. Я проводил законы в жизнь, но не писал их.

– Тогда вы понимаете, почему я должен дать вам это, – он показал маленькое устройство в форме пистолета у себя на поясе.

– Пропусти на этой неделе. Всего лишь раз.

– Не могу.

– Всего раз. Ты знаешь, я не могу сбежать. Я просто хочу снова почувствовать.

– Как Олеан, и Брюстер, и Туан.

– Раз. Одну неделю.

Джеймс покачал головой.

– Будь это в моих силах…

– Это в твоих силах, – сказал Бестер, скрипнув зубами.

– Будьте молодчиной и примите свое лекарство, мистер Бестер.

Он так и сделал. Стоял смирно, а игла воткнулась ему в руку и наркотик проник внутрь, как все эти десять лет. Он почти чувствовал, как распространяется дурацкое ощущение. У него никогда не было сильной реакции на наркотик, которая порождала бы некую… глухоту, глубоко притупленную чувствительность. Нет, они оставляли его рассудок совершенно неповрежденным, так что он мог остро сознавать свое увечье.

Джеймс ушел, и Бестер поборол уныние работой над мемуарами. Он почти закончил их, он давным-давно их почти закончил. Просто он баловался. Ему нравилось играть со своей историей – это было единственное, над чем он сохранил контроль, его версия событий. Заставить историков до бесконечности пререкаться о том, что было правдой, что нет. Он знал, а они нет, и это была единственная власть, которой он еще обладал.

Что ж, эта – и сила его предсказаний, его интуиции. Которые однажды оправдаются.

Два дня спустя, за неделю до дня рождения, он получил преждевременный подарок. Видеоком в камере включился без предупреждения. Это случалось редко – он мог запросить программы и иногда получал их, но обычно это продолжалось недолго. Когда вещание включалось по своему собственному почину, это обычно означало плохие новости, какое-нибудь новое извещение от начальника тюрьмы.

Однако на этот раз, пока он смотрел и слушал, призрак прежней улыбки вернулся на его лицо. Улыбка прояснилась, когда он понял, что большинство всех прочих в мире начали плакать, или отвергать действительность, или тихо браниться. Они станут оглядываться на этот день, и каждый будет помнить, где он был, что делал. Гарибальди, например, наверное, воспринял это не слишком хорошо.