Чтение онлайн

Если упорный и решительный немецкий солдат таким образом вышел за рамки юнгеровского функционализма и в значительной степени воплотил в себе нацистское понимание сурового, мобильного солдата на службе идеалам, то ради чего же он сражался? Конечно же, непрерывный поток пропаганды вырабатывал в умах солдат мнения о законности нацистского режима, что способствовало его добровольной поддержке. Немецкий солдат, ведя эту войну, особенно в России, в значительной степени руководствовался идеологическими убеждениями. Последствием непрерывной идеологической подготовки в школах, «Гитлерюгенде», а затем в армии стало создание коллектива, обладавшего необыкновенной сплоченностью перед лицом военных невзгод. Идеологическая обработка непрерывным потоком расистской и антисемитской риторики, безусловно, служила укреплению во многих солдатах чувства собственного расового превосходства. Но это явление, которое столь подробно описал Омер Бартов, само по себе не могло обеспечить ту невероятную стойкость войск в условиях полнейшего развала, которую показали немецкие солдаты, и это признавал даже сам Бартов. «Когда в результате боев на востоке эти социально связанные (первичные) группы были физически уничтожены, чувство ответственности за своих товарищей, даже если среди них больше не оставалось знакомых, сохраняло силу, — указывал он, обозначая существенное изменение своей позиции по сравнению с высказанным им ранее мнением, что ожесточенные бои полностью уничтожали такие связи. — В основе его верности другим солдатам подразделения лежало чувство морального долга». Что же влекло за собой это чувство долга? «Новое ощущение экзистенциального товарищества распространялось далеко за пределы чисто военного круга, охватывая сначала семью и друзей солдата, оставшихся в тылу, а затем и весь рейх, если не все то, что пропагандисты того времени называли «немецкой культурой» и «европейской цивилизацией». Бартов утверждал: «Ухудшение положения на фронте и усиливающееся воздействие войны на тыл все чаще убеждали солдат в том, что они на самом деле ведут борьбу за существование всего того, что они знали и любили».

Как предположил Ги Сайер, необычайная стойкость немецкого солдата требовала наличия положительного идеала. Но если Бартов называет в качестве довольно общих идеалов, за которые сражались немецкие солдаты, дом, семью и страну и, вероятно, в пропагандистском смысле, немецкую и европейскую культуру, то многие солдаты на деле демонстрировали со всей определенностью приверженность другому идеалу. Тем, что многие из них «знали и любили», тем, что они считали необходимым спасти, было именно новое общество, которое, судя по всему, в 1930-е гг. находилось в процессе формирования и к которому многие так стремились после Первой мировой войны. Общество, которое возродило бы Германию в социальном, экономическом и национальном плане. Понятие «народного единства», эта соблазнительная идея гармоничного общества, в котором будут уничтожены классовые противоречия, а индивид будет встроен в жизнь общества, и служит ключом к пониманию того, почему многим солдатам национал-социализм казался столь привлекательным. Хотя роль идеала «народного единства» как средства социальной интеграции Третьего рейха долгое время недооценивалась, отрицалась или замалчивалась, он в немалой степени способствовал приходу нацистов к власти и формированию ощущения приближения нового типа общества. Вера в общенациональное единство, особенно среди молодежи, служила объединяющим фактором, идеей, которая давала жизненный принцип, на основе которого должно было возникнуть новое германское общество.

Чтобы понять мотивационную силу «народного единства» для немецкого солдата Второй мировой войны, необходимо вернуться в годы Первой мировой (по крайней мере, в ее мифологическое измерение). Начало Великой войны продемонстрировало пьянящую мощь идеи «народного единства». Благодаря так называемому «внутреннему перемирию» 1914 года, Германия, казалось, преодолела классовые барьеры и внутреннюю разобщенность — люди из разных слоев общества были объединены мощнейшей волной национального подъема. Перспектива нового общества ослепила многих немцев, которым война казалась предродовыми муками «духовной революции», как назвал ее Томас Манн, которая служила вратами в новый мир и новое общество. В своей статье в «Свенска Дагбладет» в мае 1915 года Манн четко изложил это понятие: «Почему Германия признала и приветствовала обрушившуюся на нас войну? Потому что увидела в ней предвестницу Третьего рейха. Что же для Германии Третий рейх? Это синтез мощи и мысли, мощи и духа; это ее мечта и ее требование, ее первейшая военная цель».

В августе 1914 года многие немцы верили, что они достигли именно такого синтеза, когда беспрецедентная волна единения в общей эйфории смыла классовые различия потоком эмоций. Вот, наконец, появилось нечто достойное поклонения. «Наконец-то есть бог», — писал в бурные первые недели войны Райнер-Мария Рильке, который позднее охарактеризовал волшебное чувство духовного единства и идеализма как «новую сущность, черпающую энергию из смерти». Стефан Цвейг также отмечал: «Тысячи и тысячи чувствовали, как должны были бы чувствовать в мирное время, что они созданы друг для друга». Для многих немцев война означала идентификацию личного долга с потребностями общества, что приводило к созданию сильнейшего ощущения общности судьбы. Это настроение оказало глубокое влияние на Адольфа Гитлера, совершенно постороннего на тот момент человека. Впоследствии он утверждал, что Первая мировая война произвела на него «величайшее впечатление», показав, что «личные интересы… могут быть подчинены интересам общим». Таким образом, в окопах Первой мировой войны родилась новая идея, понимание того, что совместно пережитое на фронте привело к формированию общности людей, в которой исчезали все социальные и материальные различия. Память об этом единении, особенно в его мифологических измерениях, позволила духу 1914 года, когда на горизонте возникло новое общество, сохранить в Германии большую политическую силу.

Какое же разочарование постигло немцев, пропитанных духом 1914 года, в послевоенный период с его политическим параличом, социальной раздробленностью, экономическими неурядицами, грызней между группировками, отстаивавшими собственные интересы, и общенациональным унижением. То, что некогда было осязаемым, великим достижением военного времени, казалось, было потеряно, и совершенно явственно ощущалась атмосфера кризиса. Но, пожалуй, хуже всего было чувство духовного дискомфорта. Война разожгла в немцах беспокойный дух, стремление восстановить чувство общности, чтобы заменить утраченное единство времен войны. Хуго фон Хоффманшталь в 1927 году утверждал: «Немцы ищут не свободы, а сплочения общества». Секрет популярности нацистов заключался в том, что они это понимали и возрождали чаяния 1914 года. Национал-социализм как организующая идея был обязан своим существованием войне, модели «окопного социализма», который так чтил Гитлер. Как отмечал в 1938 году главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич, Гитлер просто «использовал великий опыт фронтового солдата для формирования национал-социалистской философии… Было создано новое, уникальное национальное содружество, стоящее выше любых классовых противоречий». Таким образом, нацисты пообещали начать все сначала, создать национальное сообщество, которое восстановит утраченные ощущения принадлежности к единому целому и товарищества. В этом отношении нацизм был идеалистическим, даже если идеализм был основан на ощущении кризиса. Это был призыв к национальному духу, обещание спасения на разных уровнях. Он означал рывок в будущее, однако обещание спасения было обманом. Так, Готфрид Бенн отметил: «Не все мы были оппортунистами».

Основой этого мифа о возрождении стало сообщество товарищей, выкованное на фронте. Оно должно было послужить той клеткой, из которой должна была вырасти новая Германия, основанная на национальном единстве и равенстве. На основе этих ценностей должны были возродиться чувства предназначения, принадлежности к единому целому, самопожертвования и понимания смысла войны. Таким образом, Гитлер предлагал трансформировать немецкий народ в группу единомышленников, равных по статусу, если не по исполняемым функциям, под руководством сильного лидера — нового человека, только что вернувшегося с фронта. Особенно сильное воздействие эта идея национал-социализма оказывала на тех, кто верил, что она уже была однажды воплощена в окопах Первой мировой войны. «Немецкая революция началась в августовские дни 1914 года! — восклицал Роберт Лей, глава Трудового фронта Третьего рейха. — Люди воссоединились в траншеях… Гранаты и мины не разбирали между благородными и неблагородными по рождению, между богатыми и бедными, между приверженцами разных религий или представителями разных социальных групп. Скорее, это был великий, ярчайший пример смысла и духа единения».

Придя к власти, Гитлер не колеблясь приступил к пропаганде символа и, в меньшей степени, сущности «народного единства». Хотя споры о том, насколько ему удалось реформировать немецкое общество, не утихают до сих пор, гораздо меньше тайн окружает его попытки реорганизовать армию. Еще до 1933 года вермахт заинтересовался понятием «народного единства», видя в нем способ создания более сплоченных и эффективных вооруженных сил. Любая будущая война неизбежно должна была стать тотальной войной, которая потребует полной мобилизации всего немецкого общества, поэтому военное руководство следовало идее «народного единства» как средства надежного сплочения нации. Таким образом, и Гитлер, и руководство вооруженных сил разделяли точку зрения, согласно которой восстановленное «фронтовое единство» Первой мировой войны должно было стать постоянным фактором.

И это была не просто риторика. Согласно Давиду Шенбауму, даже в армии нацисты стремились к «тихой социальной революции… под предлогом открытия карьерных возможностей для талантливых людей… Офицерский корпус вермахта должен был стать наименее снобистским за всю историю Германии… в условиях общего сочувствия идее «народного единства». Сам Гитлер приветствовал этот процесс и способствовал его развитию. В своей речи в сентябре 1942 года он заявил: «Если посмотреть на повышение в чинах наших молодых офицеров, то можно увидеть, что здесь в полной мере действует идея национал-социалистского «народного единства». Отсутствуют какие-либо привилегии по свидетельству о рождении или по прежнему положению в жизни, отсутствует понятие богатства или так называемого «происхождения»… Есть только одна оценка: оценка храброго, отважного, верного человека, годного на то, чтобы быть вождем нашего народа. Старый мир по-настоящему рушится. Из этой войны возникнет «народное единство», основанное на крови, более крепкое, чем мы, национал-социалисты, смогли после Мировой войны передать нашему обществу». Краеугольными камнями этого нового «народного единства» должны были стать партия и армия, поскольку «Гитлерюгенд», РАД и вермахт работали над выработкой и укреплением конкретных качеств, имевших значение для нацистов: товарищества, готовности к самопожертвованию, верности, долга, выносливости, отваги и повиновения.

«Социалистический» аспект национал-социализма фактически оказал на молодое поколение немцев более существенное влияние, чем обычно считают. Особенно захватывала воображение многих солдат кажущаяся способность Гитлера достичь обещанного «народного единства», о котором забыли в дни поражения в 1918 году. Хотя это понятие общности в реальном применении нацистами оказалось шовинистическим и тоталитарным, оно все равно сохраняло огромную притягательность, поскольку казалось, что оно подтверждает стремление к новому обществу. И Гитлер казался многим воплощением новой силы, которая способна завершить динамичную модернизацию жизни Германии. В то же время общество, основанное на единении, обеспечивало защиту от напряжения и опасностей самой модернизации. «Народное единство» уравновесило бы личные достижения и групповую солидарность, конкуренцию и сотрудничество, поскольку индивидуум реализовывал и развивал бы свой потенциал в рамках сообщества. То есть очарование нацизма заключалось в создании уверенности в том, что он служит идеалам общества, которое стремится к социальной ответственности и интеграции.

Несмотря на принудительный характер общества при Гитлере, в глазах многих солдат нацисты в течение 1930-х гг. добились вполне достаточных успехов (снизили уровень безработицы, повысили социальные пособия и способствовали равенству возможностей и социальной мобильности), чтобы поддержать их веру в то, что фюрер искренне мечтает создать бесклассовое, монолитное общество. Изучая немецких военнопленных, Г. Л. Ансбахер обнаружил, что значительная часть солдат положительно отзывалась о таких достижениях нацистов, как обеспечение экономической безопасности и социального благополучия, уничтожение классовых различий и создание чувства общности, забота о каждом представителе нации и предоставление более широких возможностей для получения образования детьми из бедных семей. Особенно распространена была вера в то, что от деятельности нацистов наибольшую выгоду получил простой народ и рабочие. По словам Ансбахера, на деле рабочий класс верил в Гитлера в большей степени, чем любая другая группа населения Германии. Многих привлекало в Гитлере то, что он был «человеком из народа». Более того, многие военнопленные, представлявшие рабочий класс, утверждали, что нацистский режим достиг таких важных социалистических целей, как расширение возможностей получения образования для бедных, расширение возможностей для получения хорошей работы, социальная справедливость. Вера в преимущества нацистской революции была настолько глубока, что половина военнопленных из группы, исследованной Ансбахером, не видела вообще ничего плохого в национал-социализме. «Единственная ошибка Гитлера в том, что он проиграл войну», — утверждал в беседе после войны шахтер Герман Пфистер, и его мнение едва ли было единичным. Популярность Гитлера среди немецких военнопленных неуклонно удерживалась на уровне свыше 60 %, и признаки разочарования в нем стали проявляться лишь в марте 1945 года. И Гитлеру это было хорошо известно. Одно из последних своих обращений к немецкому народу 28 февраля 1945 года он завершил так: «Мы твердо намерены не прекращать работу, направленную на построение подлинно народного общества, далекого от какой-либо классовой идеологии, и твердо верим в то, что вечные ценности народа — их лучшие сыновья и дочери, которые, независимо от происхождения и положения в обществе, должны получать образование и работу». «Именно стремление к достижению этих целей составляло суть привлекательности национал-социализма для его последователей», — заключал Ансбахер.

«Народное единство» стало своего рода лейтмотивом для многих солдат. «Мы стоим у пылающих врат Европы, и лишь вера освещает нам путь», — восклицал один из них в начале сентября 1939 года. Герман Витцеман в июне 1941 года заявил: «Я с радостью умру за мой народ и за мою германскую родину». Затем он добавил: «Германия всегда занимала основное место в моих мыслях о земном». Зиг-берт Штеман стремился к торжеству «единого порядка, духовного космоса, подобного средневековому, всеобъемлющего, в котором неразрывно связаны вера и знание». Ощущение жизни в пьянящие времена поражало и Вольфганга Деринга, считавшего, что он живет «в революционную эпоху». Рейнгард Беккер-Глаух соглашался с ним, ощущая в июне 1942 года, что «эта эпоха подобна порогу».