Чтение онлайн

У нее до сих пор сжимается сердце, когда вспоминает этот ужас. Жалко девочку до слез. Но еще больше ребеночка. Куда его подевали? На какие злодейские цели украли младенца? Разное ведь бывает, в наше время люди совсем озверели. Она читала такое!.. Лучше не представлять. А этот следователь из милиции спрашивает:

— И давно вы этим балуетесь? — И пощелкал себя по шее.

Да она в рот два дня не брала! Да и не взяла бы никогда, если бы не обстоятельства.

Звук электродрели впивался в мозг, надо встать, прибрать, принять душ и сходить в магазин. Помянуть и голову поправить. Нина Витальевна спустила ноги с кровати, посидела немного, протянула руку за халатом. Перед глазами опять возникла картина: мертвая Инга, совсем еще девочка, несостоявшаяся хозяйка. С ней-то, с такой-то они точно бы поладили. Кому понадобилось ее убивать? Жалко девочку, жалко до слез. И последняя надежда рухнула. Встала, оделась, раздернула занавески, выглянула в окно, узнать, какой сегодня будет день: жаркий или прохладный? Да, судя по солнцу, опять жара на весь день. А соседи затеяли серьезный ремонт, вон, привезли песку, наверное, целый грузовик, высыпали под окнами. Интересно, это которые? По дрели не определишь, в их доме так странно распространяется звук: думаешь — сверху, прямо над головой, а оказывается — внизу, в соседнем подъезде.

Нина Витальевна застелила постель, аккуратно расправила каждую складочку на покрывале, взбила подушки, поставила их ромбиком и прикрыла кружевной накидкой. Набрала в ванной ведро воды, добавила моющего средства, приступила к тщательной ежедневной уборке. И только когда квартирка ее буквально заблестела, приняла душ и отправилась в магазин.

Когда-то она дала себе слово, что не будет пить с самого утра — это прямой путь к алкоголизму. Впрочем, пить по вечерам тоже путь, но более долгий и… в общем, остается еще надежда… Она и Татьяне пообещала, что в рот с утра не возьмет, ни при каких обстоятельствах. Но ведь не знала же она тогда, какие на самом деле бывают ситуации. И вот пила с утра уже четвертый день. Потому что жить теперь точно бессмысленно, а без «утешительного» просто невозможно.

Вернувшись из магазина, Нина Витальевна приготовила себе закуску: отварила макароны, поджарила на подсолнечном масле, густо залила кетчупом. Невкусно, но быстро и дешево, и все-таки не натощак выпьет первую рюмку. Положила закуску в тарелку. Налила водки, села. Но ни поесть, ни выпить не успела. Потому что увидела, что занавеска соскочила почти наполовину с крючков и неприятно свисала, как какая-то сорвавшаяся с прищепок простыня. Это у нее гардина такая дефективная: не на зажимах, а на крючках. Она с ней уже замучилась. Особенно в жару, когда окно открыто — сквозняком все время сносит.

Нина Витальевна отставила рюмку, залезла на подоконник, чтобы поправить. И благополучно нацепила первую петельку на крючок, но тут ноги поехали, как по льду. Она почувствовала, что не может удержать равновесия, попыталась нащупать раму, промахнулась, покрепче схватилась за занавеску — занавеска оборвалась — и с диким криком Нина Витальевна полетела вниз.

Ею овладел такой ужас, что, казалось, сердце не выдержит. И полная безнадежность: ухватиться больше совершенно не за что. Конец предопределен, никаким образом его не изменишь, никакого чуда не произойдет: падение завершится страшным ударом о землю. Будет ужасная боль, такая, какую выдержать невозможно, и эта ужасная боль перейдет в ужасную смерть.

Она падала, падала. Ей представлялось, что это длится бесконечно долго, а ужас нарастал, все нарастал, сердце сжалось в маленький твердый комок — сосуды, не выдержав, лопнули — и наступила полная темнота. В этой темноте она услышала крик, пронзительный женский крик, а за ним последовал другой звук, тот, которого она ждала с таким страхом, — удар ее тела о землю. Но боль оказалась не такой уж сильной, боль была вполне терпимой, и смерть — это просто глубокий обморок. Знать бы об этом раньше…

— Я видела, видела. Что вы мне будете говорить?! Я с самого начала видела. Допилась до чертиков — и бросилась.

— Да кто же выбрасывается с третьего этажа?

— Говорю же, с пьяных глаз. Ей что третий, что десятый, ничего уже не соображает.

— Надо скорую вызвать.

— Не надо! Ничего ей не сделалось, этой пьянчужке, свалилась прямиком на кучу песка, да и третий этаж. Это если бы кто добрый упал — точно бы разбился, а такие… Посмотрите, ресницами дергает, приходит в себя. Как ее зовут-то?

— Кажется, Нина.

— Нина! Эй! Давай поднимайся!

Нина Витальевна открыла глаза. Две женщины смотрели на нее с высоты своего роста и казались какими-то непропорциональными уродцами.

— Ну вот, что я говорила? Ничего ей не сделалось, — зло проговорила первая женщина.

— Дайте руку, я помогу вам подняться, — предложила вторая. И, не дождавшись руки, сама принялась ее поднимать, обхватив сзади за подмышки. — Голова не кружится? — озабоченно спросила она, когда поставила на ноги.

— Нет, — пробормотала Нина Витальевна и потрогала затылок, проверяя. Неправда: голова кружилась, еще как, и болело в груди — в том месте, где разорвалось сердце. Она сделала неуверенный шаг — пошатнулась, невольно схватилась за плечо женщины и рассердилась: на них, этих дворовых кумушек, вечно торчащих на лавке у подъезда, на себя, на свою несостоявшуюся смерть. Злость придала ей сил. Нина Витальевна смогла справиться с головокружением и болью в груди и довольно бодро зашагала домой.

— Видите, видите? Даже спасибо не сказала, — донесся до нее зловредный голос первой женщины.

Но она не стала отвечать, не оглянулась, открыла дверь и скрылась в подъезде.

Сил и бодрости ей еще хватило, для того чтобы подняться на третий этаж. Но когда вошла в свою квартиру, почувствовала невероятную усталость. В ногах была страшная слабость, а в груди болело все сильнее и сильнее. Это ничего, подумала Нина Витальевна, это вполне понятно: пережила такой стресс! У нее и раньше сердце было слабовато, это в последний год… А ведь точно! Как странно! В последний год сердце совсем не болело, и ничего не болело. Столько бед на нее свалилось, такую нездоровую жизнь вела — и не болела. Спиртное — прекрасное успокоительное, а все болезни от нервов. Получается, пить совсем не вредно, даже полезно в чем-то. Вот и сейчас нужно выпить, и все пройдет. Все пройдет, только добраться бы до кухни…

Ноги подкосились. Нина Витальевна тяжело опустилась, почти упала, на тумбочку в крошечной своей прихожей. Ничего, посидит немного, оправится и пойдет. Толкнула дверь — толчок получился слабым: дверь не закрылась до конца, замок не защелкнулся. Ну и это ничего: она только что спаслась от смерти, стоит ли обращать внимание на такие мелочи?

Она просидела в прихожей довольно долго, но лучше не стало, наоборот, появилась одышка. И это тоже было странно, почему вдруг одышка, когда она сидит битый час неподвижно? Попробовала подняться — и чуть не закричала от резкой боли в груди. Неужели?… Нет, не может быть, хоть все признаки налицо, но… этого просто быть не может. Нужно просто добраться до кухни и выпить водки. Рюмка стоит на столе, налитая… а закуска остыла. Зачем она полезла поправлять эту чертову занавеску? Дурацкая гардина, всю дорогу с ней мучилась. Ужасно болит в груди… Нет, конечно, это не инфаркт, потому что тогда, вот так, без срочной помощи, она просто умрет, а разве может человек дважды за один день умереть? Не может, значит, не инфаркт. Нужно успокоиться, пойти… Голова клонится вниз. Какие у нее огромные ступни! А толку чуть. Не удерживают тела эти огромные, такие устойчивые на вид ступни… А ведь она босая! Смешно! Шла со двора босая, по лестнице поднималась босая и не почувствовала. Малюсенькая квартирка — до кухни всего-то метра два, а вот, поди ж ты, не дойти. И голова клонится, не удержать. Да… босая. Потому что всегда ходила по квартире босиком, не признавала тапок… Впрочем, если и признавала бы, все равно на подоконник полезла бы босиком… Невыносимая боль… Боялась удара о землю, а свалилась на кучу с песком — ни царапинки, а сердце-то и не выдержало. Ужасная боль. Получается, может, выходит, бывает, опыт, ее личный опыт, показал, что может человек за один день умереть дважды. Раньше бы никогда не поверила. Хорошо, что дверь не закрылась до конца, замок не защелкнулся: кто-нибудь из соседей зайдет, обнаружит… Ирочку вызовут, Ирочка ужасно будет переживать… И Саша… Она его прощает, конечно прощает: сердцу ведь не прикажешь. Хорошо, что у них… хорошо, что счастливы… Проще будет пережить… Жаль, что водка осталась на кухне: подумают, спьяну, а ведь это неправда, она и выпить-то не успела.

Невозможно вынести эту боль. Скорей бы все кончилось.

(Филипп Сосновский)

Утром в кабинете следователя я узнал, что пистолет Гамазинского был заряжен холостым патроном. Никакого самоубийства Генка не совершал, а был застрелен с дальнего расстояния из снайперской винтовки. Следователь оказался ко мне весьма расположен, сделал вид, что знаком с моим творчеством, «вредных» вопросов не задавал и даже зачем-то поделился предварительной версией следствия: Геннадий Гамазинский устранен конкурентами — выяснилось (и когда только успели?), что он давно и активно занимался перепродажей антиквариата за границу.