Чтение онлайн

Самая лучшая кровь — арийская. Кровь расы господ, гениев и вождей. Больше всего ее течет в немецких жилах, доказывал Гиммлер, у остальных к этой крови столетиями примешивалась всякая другая.

Капли арийской крови рассеяны по всей Европе; необходимо их отыскать или уничтожить: если люди с такой кровью останутся среди недочеловеков, расово неполноценные нации смогут выдвинуть своих фюреров — гениальных вождей, а это несет угрозу Третьему рейху.

Пятеро малышей из семьи Виташека (Кшиштоф родился уже во время войны) оказались в Управлении по вопросам расы, где их тщательно обследовали. Помнит это только самая старшая из них, Мария: черные мундиры, злые окрики. Детей раздели донага и таскали из кабинета в кабинет, делая разные измерения и фотографируя. Мария помнит деревянный скрипучий аппарат, который ей надели на голову; какой-то немец ковырялся у нее во рту пальцем, ощупывая нёбо. Под конец человек в белой врачебной куртке, изучив все результаты, улыбнулся и сказал: «Na ja, schones Kind, echte nordische Rasse (ну что же, прекрасный ребенок, настоящая нордическая раса)». Исследования показали, что вся пятерка — расово полноценные дети. Троих родственникам удалось спрятать где-то в Польше. Четырехлетнюю Дарью и пятилетнюю Алодию спрятать не успели. Из гестапо пришла повестка. Маленькая Алодия запомнила огромные флаги со свастикой. Кто-то показал им через окно маршировавший по улице духовой оркестр — они с Дарьей засмотрелись. Когда обернулись, дядя и тетя уже исчезли. Дальше — грузовик, вокзал в Познани и поезд в Лодзь. Лагерь имперской службы безопасности для детей, где малютки мёрли, как мухи. Но кто-то пожалел девчушек правильной расы — через несколько недель они попали в SS-Heim в Калише. В мрачных стенах бывшего монастыря заставляли говорить по-немецки. За каждое произнесенное по-польски слово били. Две маленькие запуганные девочки поначалу еще шептались по-польски, но спустя пару месяцев разговаривали друг с дружкой уже только по-немецки. В Калише Алодия чуть не умерла от дифтерита. Трахеотомия, сделанная в последний момент, спасла ей жизнь. Осталась особая примета — шрам на шее. Одна женщина из Острова Великопольского, фольксдойче [4] , запомнила светловолосую девочку, которая играла в больничном коридоре. Говорила девочка на немецком языке. Рассказывала всем, что у нее есть дядя в Острове. Так известие о Дарье и Алодии дошло до родственников. Дядя, Зигмунт Мушинский, отыскал их в калишском SS-Heim’e. Он намеревался выкрасть племянниц с помощью садовника, но, когда приехал в Калиш в январе, девочек там уже не было. Никто не смог ему сказать, где они. На одно из писем, которые он разослал по немецким детским домам, откликнулось только неизвестное ему учреждение «Лебенсборн» из Мюнхена. С приветствием «Хайль Гитлер!» его извещали, что ни о каких маленьких девочках из семьи Виташеков ничего не слышали.

Я загляделся в зеленый зрачок Чертова источника: прозрачная вода сверху, под ней — зеленая бездна. Родник бьет из земли уже триста лет и помнит много лиц. Над ним склонялся герцог Фердинанд Курляндский и польские магнаты, которые ездили за границу на полчинские воды. Когда в Чертов источник гляделся канцлер Бисмарк, частый гость курорта, санаторий уже назывался «Luisenbad» — в честь прусской королевы Луизы. Сегодня к источнику приходят отдыхающие в ярких спортивных костюмах, которые лечат в Полчине свой ревматизм.

В Полчин я приехал, пытаясь проследить судьбы двух белокурых девочек, пропавших в начале 1944 года. Так я напал на след организации «Лебенсборн», которая отозвалась когда-то на письмо Зигмунта Мушинского.

Организация «Лебенсборн» («Источник жизни») [5] была основана по приказу Гиммлера в декабре 1935 года руководителями СС, имена которых неизвестны. Она была призвана помогать беременным немкам, которые по разным причинам желали скрыть беременность либо родить ребенка подальше от любопытных глаз. С этой целью по всему Рейху, а затем и в оккупированных странах, «Лебенсборн» открывал сеть домов, обычно выбирая для своих резиденций места по преимуществу безлюдные.

В 1936 году, когда старый «Luisenbad» клонился к упадку, Bad Polzin был подарен Адольфу Гитлеру, а тот передал его в ведение «Лебенсборна». Так возник померанский «Семейный очаг», самый большой из домов «Лебенсборна» во всем рейхе — в нем было шестьдесят мест для матерей и семьдесят пять для детей.

Организация «Источник жизни» подчинялась непосредственно Гиммлеру. Профессор Ежи Красуский писал в своей «Истории Германии», что, если б Гитлер не достиг успеха, Гиммлер, по профессии агроном, продолжал бы заниматься своей фермой породистых несушек. «Настоящая трагедия разыгралась тогда, когда Гиммлеру помешали разводить яйценосных кур и, поставив перед ним задачу — навести порядок с расовым вопросом в Европе, наделили неограниченной властью над десятками миллионов людей».

До сегодняшнего дня историки спорят, заключалось ли «разведение людей», о котором говорил рейхсфюрер, в буквальном спаривании расово чистых женщин и мужчин, или только в контроле над размножением исключительно таких особей — например, эсэсовцев, которым согласие на брак давал лично Гиммлер после проверки здоровья невест, их способности к деторождению и чистоты арийской крови. Часть своих замыслов Гиммлер намеревался реализовать после войны, в завоеванной Европе, где к тому времени образовался бы недостаток породистых немцев. Тогда каждой бездетной немке старше тридцати лет вменялось бы в обязанность родить ребенка. «Лебенсборн» стал бы центром, где оказывалась не только помощь при родах, но и посреднические услуги по предоставлению кандидата репродуктивного возраста, а женщина выбирала бы отца своего будущего ребенка из трех рекомендуемых претендентов-эсэсовцев. Гиммлер уже в 1942 году готовился к осуществлению этого грандиозного проекта: «Своим секретным распоряжением я поручил расширить головное учреждение ‘Лебенсборна’ в Мюнхене, учитывая тот факт, что до четырехсот тысяч женщин уже сегодня из-за войны не могут найти себе мужа». Гиммлер считал, что не только незамужние женщины, но и все замужние, не имеющие как минимум четверых детей, обязаны зачать ребенка от расово полноценного немецкого мужчины. Долг любой подходящей семьи — выдать «напрокат» отца для этой акции. Для проверенных солдат Гиммлер намеревался ввести двоеженство. Уже в 1942 году в его ведомстве озаботились искусственным оплодотворением и созданием базы «ассистентов-осеменителей», то есть мужчин, которых «Лебенсборн» предоставлял бы женам бесплодных мужей. Но первыми опытами в этой области Гиммлер остался недоволен — «генетическая ценность женщин и мужчин, выразивших готовность послужить этой цели, зачастую оказывалась гораздо ниже среднего уровня».

Уже спустя месяц после нападения на Польшу, в октябре 1939 года, Гиммлер в приказном порядке велел эсэсовцам «плодить» детей, в том числе и внебрачных. И заверил «немецких женщин и девушек хороших кровей», что «на них будет возложена почетная обязанность вне брака — не по легкомыслию, а по велению морального долга — стать матерями детей, зачатых от отправляющихся на фронт солдат. <…> Эсэсовцы! — так заканчивался приказ Гиммлера. — Я верю, что и вы, и матери столь нужных Германии детей, вдохновленные верой в фюрера и во имя вечной жизни нашей крови и нашего народа, на деле проявите готовность не только бороться и умирать ради Германии, но и служить продолжению жизни германской нации».

Халина Виташек, вспоминая спустя годы жизнь в оккупированной Познани, описывает такой случай: шестнадцатилетняя дочь свежеиспеченных фольксдойче, будучи членом Союза немецких девушек, вернулась с собрания вся в слезах. Немецкий агитатор кричал об их долге перед отечеством: «Никто не заставляет вас быть проститутками, но вы обязаны позволить заделать вам ребенка».

В другом своем «прокреационном» приказе с драматическим заголовком «До последних сынов», появившемся во время сталинградской битвы в августе 1942 года, Гиммлер распорядился вызывать с фронта бездетных молодых эсэсовцев с тем, чтоб они, прежде чем упокоятся под березовым крестом, спешно наплодили сыновей. А после сталинградского поражения приказал давать фронтовикам специальный отпуск на то время, когда у их жен наступают благоприятные для зачатия дни.

В начале апреля 1944 года в зеленый омут Чертова источника заглянула Луиза Даль, миниатюрная полненькая секретарша из Стендаля, что под Берлином. Она прогуливалась по парку с маленькой девочкой, недовольная тем, что ей предлагают взять на воспитание ребенка с белокурыми волосами и голубыми глазами. Да ведь у них с мужем темные волосы и глаза, сразу будет видно, что ребенок не их! Но уже спустя час они с девочкой шли мимо источника в обнимку. Алиса показала новой Mutti свою сестренку, которая лежала в изоляторе с гриппом. Но госпожа Даль не могла ее взять. Дора как девочка с «хорошей кровью» была предназначена офицеру СС высокого ранга и ее готовили для удочерения. У Доры было что-то вроде диатеза, и ей забинтовали ручки, чтоб не расцарапала себе лицо. Она должна была выглядеть привлекательно. Но офицер не захотел ребенка из изолятора и выбрал другого. Дору отдали маляру из Австрии, который в мае забрал ее в городок Вайтра вблизи чешской границы. Там ее звали Дора Шёльм. Семья Шёльм, люди простые, не имели права удочерить девочку, они были только ее опекунами. Узкие улочки, уютный дом с видом на горы. Потом она всю жизнь будет тосковать по этим горам. Запомнит и глаза своей опекунши, вечно обведенные темными кругами. Покой и порядок — всё на своих местах, всему свое, четко обозначенное, время. Когда выпекать хлеб, ходить по ягоды, отмечать церковные праздники, есть оладьи, запивая их ячменным кофе. Никаких скандалов, никакой ругани. В школе писали грифелями на маленьких дощечках. В 1946 году учительница велела закрасить в учебниках все свастики. Дора была лучшей ученицей в классе и получала только отличные оценки. На фотографиях того времени улыбающейся ее не увидишь.

Алиса стала жить в Стендале под Берлином. Получила второе имя по Mutti и новую фамилию: Алиса Луиза Даль. После войны, в 1947-м, госпожа Даль вынуждена была оправдываться, почему взяла ребенка из «Лебенсборна». Одному из юристов она писала: «Тогда мне неизвестно было название ‘Лебенсборн’, но, признаться, только там я нашла сочувствие. Здесь с пониманием отнеслись к тому, что мне, человеку умственного труда, женщине, которая из-за постоянных болей внизу живота не способна к физической работе, в моей солнечной, прекрасно оборудованной квартире не хватало детского щебета.

Вскоре я получила из Bad Polzin телеграмму о том, что меня там ждет девочка 1938 года рождения. Так в 1944 году я увидела Алису Витке. Когда мой муж в апреле 1946-го вернулся из плена домой, девочка и для него стала великой радостью. В ‘Лебенсборне’ заботились о благополучии ребенка — ведь Алиса могла попасть в семью рабочих. Я с уважением отношусь к рабочим, но такая умненькая девочка не могла бы получить соответствующего воспитания и духовного развития в подобной семье. Прежде чем Алиса попала к нам, мы прошли тщательную проверку. Проверяли наши личные связи, состояние здоровья, партийную принадлежность. Муж с 1937 года состоял членом NSDAP [6] . С 1933 года был в SA В других нацистских структурах, таких, как NSV, DAF, RLB, VdA, тоже состоял и был на хорошем счету. В ведомстве, которым руководил стопятидесятипроцентный нацист, по-другому и быть не могло. Я к национал-социалистической партии не принадлежала, не состояла ни в Союзе немецких женщин, ни в других партийных структурах.

Но вернемся к Bad Polzin. Девочка выбежала ко мне с сияющими глазами и возгласом: ‘Guten Tag, Mutti!’ Я почувствовала, что ребенку очень хочется, чтоб у нее снова была мамочка. Об Алисе мне мало что было известно. Я взяла ее как сироту немецкого происхождения (фольксдойче), предназначавшуюся для удочерения под фамилией Алиса Витке. О ее польском происхождении вообще не было речи, и догадаться об этом я никак не могла, потому что шестилетняя девочка прекрасно говорила по-немецки. Мы с Алисой очень подходили друг другу, как будто были одной крови. Несмотря на то, что в ее анкетах в графе ‘происхождение’ стояло: ‘подкидыш’, я чувствовала, что эта девочка из хорошей семьи. Она говорила, что ее папа был ‘дядя доктор’ и делал деткам уколы. Рассказывала мне о своем братике и сестричках и о том, что папочку и мамочку забрали в полицию. Оба они умерли, так ей сказала тетя. В Bad Polzin я видела ее сестру по имени Дорис. К сожалению, Дорис вместе с Алисой я взять не могла: ее уже обещали другой семье, но я хотела позже отыскать девочку, чтобы обе сестры воссоединились.