Чтение онлайн

«Теперь он хочет, чтобы я немедленно прибыл в Рим, потому что он намерен действовать через сенат. Я сказал, то это возможно не раньше 1 января… Он упрашивает, я отговариваюсь. Я не доверяю его возрасту, не могу проникнуть в его мысли. Не хочу ничего делать без твоего друга Пансы. Я опасаюсь мощи Антония, мне не хочется уезжать от моря, но боюсь, что без меня случится что-то важное… У него сильное войско ( firmas copias), и он может объединиться с Децимом Брутом».

В начале этого короткого письма тон ворчливый; ближе к концу — гораздо бодрее. Цицерон начал поддаваться.

То же самое сенатор писал и на следующий день — несколько слов в самом конце длинного письма, посвященного другим делам. Погода гадкая, жаловался Цицерон, и в довершение всего Октавиан каждый день шлет письма и уговаривает «еще раз спасти республику». Октавиан весьма удачно ввернул намек на то, что в год, когда он, Октавиан, родился, сенатор помог сокрушить мятежного Катилину; за это Цицерон удостоил его искренней, но едва ли уместной похвалы.

«Он действовал решительно и придет в Рим с множеством солдат, хотя он совсем еще мальчик. Он думает, что сенат соберется немедленно. Кто же придет? И кто — если придет — решится противоречить Антонию в столь неопределенном положении?.. В городах к мальчику удивительно расположены. Когда он проходил через Калы и переночевал в Теане, по пути в Самний, встречал удивительный прием и поддержку. Кто бы подумал? Вот поэтому я еду в Рим скорее, чем намеревался».

Однако Цицерон вернулся в Рим недостаточно скоро — для Октавиана, который 10 ноября с трехтысячным отрядом сидел под стенами города и тщетно ждал, что к нему выйдет кто-нибудь из действующих магистратов и пригласит на созванное в соответствии с законом народное собрание. Наконец один из трибунов, Тиберий Каннуций, взял эту важную задачу на себя; иначе своим въездом в город Октавиан не достиг бы результата — заручиться поддержкой большинства жителей, без которой сенат, как предсказал Цицерон, не стал бы ради него собираться.

Солдаты Октавиана, словно по иронии судьбы, ждали у храма Марса; проволочка затянулась. Каннуций разглагольствовал на Форуме, созывая народное собрание, и доказывал, что Октавиан не принесет вреда горожанам, он лишь желает спасти их от тирании Антония.

Каннуций никоим образом не являлся сторонником Октавиана; патроном этого твердого оптимата был проконсул Публий Сервилий Изаурик, еще один прославленный зять вездесущей Сервилии. Трибун уже вступил в противостояние с Антонием, он прямо возражал ему на заседании сената в прошлом месяце. Каннуций явно надеялся на то же самое, что и Цицерон, — использовать Октавиана и его десятитысячное войско как часть временной коалиции против притязателей на престол вроде Антония. Однако, взойдя на ростру — а его солдаты потихоньку запаслись на всякий случай кинжалами, — Октавиан немедленно дал понять, что главная его цель — продолжить политику приемного отца и защитить его память. Для пущей убедительности он актерским жестом простер руку к недавно воздвигнутой статуе Юлия Цезаря. У солдат речь имела большой успех. Зато позорным провалом закончилось следующее заявление Октавиана — что в этот переломный миг он и его воины готовы защитить Рим от консула, который ведет из Брундизия войско и хочет отобрать у римлян их исконные свободы.

Что бы ни думали о его неоднозначном заявлении горожане, на солдат оно произвело неожиданный эффект. У многих вдруг оказалось множество важнейших причин как можно скорее вернуться домой. Оказалось, ни Октавиан, ни его агенты не потрудились сообщить солдатам, что их нанимали прежде всего сражаться с Антонием и только потом уже — поквитаться с убийцами Цезаря. Ветераны предполагали, что их молодой предводитель намерен вступить в союз с консулом и преследовать одну с ним цель.

Подавив разочарование, Октавиан попытался исправить ситуацию. Он был не в том положении, чтобы, подобно Антонию, требовать от солдат послушания под угрозой смерти. И Октавиан заявил следующее: он рассчитывает на них не как на солдат, которые подчиняются по долгу службы, но как на друзей своего отца, и, стало быть, кому срочно нужно домой, могут отправляться.

Октавиан потерпел полное поражение. Две тысячи человек ушли, пообещав вернуться, как только смогут.

Удивительно, что многие из них и в самом деле потом пришли к Октавиану в Арреций, где у него был временный штаб, но попытка в Риме потерпела позорный провал. Октавиан не только не смог поднять против Антония лучших в Риме людей и получить благодарную поддержку сената, ему еще и пришлось уйти из города с отрядом, едва насчитывавшим тысячу солдат. По счастью, эта тысяча оказалась не просто фиговым листом, которым Октавиан смог прикрыть свой позор. В соединении с большей частью его поубавившегося войска отряд выглядел вполне внушительно, и по дороге на север через Этрурию он набрал еще ветеранов и просто добровольцев.

Октавиан понял, что следовало обойти стороной и Рим, и трусливый сенат, и переменчивую римскую толпу. Превыше всего в столице ценят не закон, а силу. Этого урока Октавиан никогда не забудет. Положение у него было рискованное. Он сделал важный шаг преждевременно, не набрав достаточных сил для решения основной задачи. Эти войска пригодились бы как козырь на тот случай, если Антоний согласится на урегулирование путем переговоров. Однако солдаты Октавиана в настоящий момент не имели желания сражаться против бывших товарищей, с которыми вместе служили в победоносных легионах Цезаря. Тем более что Италии грозило вторжение общего большого врага в лице Брута и Кассия.

Получив урок, встревоженный, но не отчаявшийся Октавиан решил, что лучший для него вариант — не вставать на пути Антония, пока не истечет срок его консульства, чего ждать оставалось уже недолго. В следующем году, рассчитывал Октавиан, Гирций и Панса смогут узаконить его положение. Как консулы они будут вправе ввести его незаконно набранные формирования и его самого в состав римского войска. Цицерон с помощью своего влияния и красноречия облегчит ему путь — если Октавиану удастся найти новые аргументы, что это нужно во имя республики. Если же все сложится наихудшим образом, Октавиан временно объединит силы с Децимом Брутом, хитроумным заговорщиком, с которым прошлым летом ехал в одной колеснице.

Выжидая, как пойдут события, Октавиан расположился вблизи провинции Децима и утешался новыми поступлениями денег из своих тайных, но щедрых источников.

Антоний запросто вошел в Рим в конце ноября, готовый сурово обойтись со всяким, кто встанет на его пути. Конницу он оставил за стенами города, зато пеших легионеров, вооруженных до зубов, поставил круглосуточно охранять свой дом, словно находился в лагере на вражеской территории, ввел пароли, пропуска и регулярную смену караула. На 24 ноября консул созвал заседание сената — обсудить мятеж Октавиана и его попытки подкупом добиться неповиновения государственных войск. Доказательств было достаточно, и в исходе сомневаться не приходилось. Под мечами легионеров у сената не останется выбора, кроме как проголосовать за предложение объявить Октавиана врагом государства, и тогда любой гражданин сможет поднять на него руку. Наказание для такого преступника заключалось в следующем: его нагого прибивали к кресту и забивали насмерть палками.

Молодому человеку по-прежнему неслыханно везло. Решающее заседание сената перенесли, потому что один из полков Антония, отправленный им к восточному побережью, взбунтовался и перешел к Октавиану. Это был непобедимый легион Марса, названный в честь бога войны. Его солдаты и командиры свернули с Северной дороги и отправились на запад, к Риму. Антоний повел им наперехват конницу — задержать их, если они двинутся в столицу. К мятежникам консул обратился, стоя у ворот Альбы — с позиции очень неудобной. Попытки убедить их вернуться к исполнению службы были встречены градом стрел с городской стены, и консулу пришлось с позором отступить. Чтобы взять их осадой, потребовалось бы много месяцев, а времени не оставалось.

Антоний вернулся в Рим, явно намереваясь заставить сенат проголосовать против Октавиана. Но как раз когда он собирался явиться на заседание, проходившее на Капитолии ночью 28 ноября при свете факелов, пришла новость, что еще один легион, Четвертый, последовал вслед за легионом Марса и объявил о переходе к Октавиану. Соотношение сил двух цезарианских вождей переменилось. Настала очередь Антония бояться крушения своих надежд. Собравшись с духом, он пришел в сенат и перевел разговор на обсуждение таких вопросов, как лишение Брута и Кассия относительно незначительных провинций — Крита и Кирены, отданных им в качестве подачки и лежавших в стороне от надвигающихся катаклизмов. Консул позаботился также, чтобы его брат, претор Гай Антоний, был назначен наместником Македонии и чтобы ему дали задание — не дать Бруту узурпировать эту должность. О каких-либо мерах по осуждению Октавиана консул не упоминал.