Октябрь(История одной революции)
Шрифт:
Военно-революционный комитет послал за делегатами Выборгского района, затем за делегатами Путиловского завода. Они спешно собрались.
«За каждого убитого революционера, — заявил Троцкий, — мы убьем пять контрреволюционеров».
В десять часов вечера Ленин выступил с речью перед собранием делегатов гарнизонных полков, и они подавляющим большинством голосов постановили вступить в борьбу. Был создан комитет из пяти солдат — нечто вроде генерального штаба, и рано утром полки в полном боевом порядке вышли из казарм… Я встретил их, когда шел домой. Мерным и твердым шагом боевых ветеранов шли они штык к штыку в отличном равнении по пустынным улицам завоеванного города…
Пока Керенский не ликвидирован, до тех пор налицо и политические, и стратегические основания для новых передряг в тылу. Наоборот, Троцкий правильно заявлял в Совете 30 октября: как только Керенский будет раздавлен, будет вырвана почва из-под ног у московских и петербургских заговорщиков.
Собрание гарнизона было очень важно. Выступали и Троцкий, и сам Ленин. В своих предпосылках вожди хлопотали около больного пункта, наиболее «разлагавшего» солдат: они доказывали, что большевики не против соглашения, но они не виноваты, что меньшевики и эсеры сами сбежали к корниловцам. Ленин так и говорил: мы приглашали всех в правительство и хотели коалиционной Советской власти… А выводы были те, что необходимо немедленно раздавить Керенского… Представители гарнизона заверяли, что настроение прежнее и очень твердое. Солдаты-де желают бороться с Керенским.
После вчерашних кровопролитных боев в Петрограде установилась спокойная обстановка, порядок поддерживают многочисленные отряды большевиков, вновь патрулирующие город. Следует признать, что, не считая отдельных частных случаев, общественный порядок обеспечивается лучше, чем до восстания. Число грабежей значительно снизилось.
Понедельник 12 ноября (30 октября) прошел в неизвестности. Взоры всей России были устремлены к серой равнине у предместья Петрограда, где все силы старого порядка, какие только можно было собрать, стояли лицом к лицу с неорганизовавшейся еще властью нового, неизведанного.
Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников заявил о своем отказе перевозить войска обоих лагерей: как Керенского, так и большевиков. Викжель требует, чтобы оба лагеря безусловно пришли к соглашению.
Представитель Викжеля обратился ко всем социалистическим партиям и к думе с предложением устроить совещание между обоими лагерями с целью соглашения и прекращения гражданской войны.
Социалистические партии, то есть социалисты-революционеры, меньшевики и интернационалисты, согласились с предложением Викжеля.
Дума решила послать на совещание двух делегатов. В качестве представителей были выбраны я и гласный Чихачев (с.-р.).
В три часа ночи (30 октября), когда мы уже собирались закрыть заседание, разыгрался чрезвычайно характерный инцидент.
К нам вошел швейцар и доложил, что явившаяся делегация рабочих Путиловского завода настойчиво требует, чтобы ее впустили, так как ей безусловно необходимо говорить с нами лично. Совещание было настроено против допущения делегации. Оно попыталось отклонить визит, указав на чрезвычайную спешность своих занятий.
Но делегация обнаружила неимоверную настойчивость, требуя аудиенции. В противном случае она угрожала ворваться силой. Делать было нечего: делегация была принята.
В комнату вошло человек пятнадцать рабочих, стариков и молодых. Лица их были серьезные, напряженные. Один из них, молодой рабочий с энергичным лицом, умными, холодными глазами, выступил вперед и заговорил возбужденным голосом, в котором звучала угроза:
— Вот уже неделя, как продолжается кровопролитие между обоими революционными лагерями. Преступная гражданская война! Мы требуем, чтобы ей немедленно был положен конец! Довольно! Вы уже два дня заседаете, обсуждая вопрос о соглашении, но похоже на то, что вы вовсе не торопитесь. Мы не можем допустить дальнейшего продолжения гражданской войны. К черту Ленина и Чернова! Повесить их обоих!.. Мы говорим вам: положите конец разрухе. Иначе мы с вами рассчитаемся сами!
Речь и угрожающий голос молодого рабочего произвели сильное впечатление на всех членов совещания, главным образом на Рязанова.
Рязанов вскочил возбужденный и закричал истерическим голосом:
— Вы совершенно правы!!! Мы, большевики, с первой же минуты готовы к соглашению. Мы делаем всевозможные уступки, но эсеры, меньшевики, а главным образом — представители городской думы всячески тормозят работу, не давая прийти к соглашению. Вам следовало явиться не к нам, а в центральные комитеты эсеров и меньшевиков и в думу. Идите туда! Требуйте от них прекращения гражданской войны!
— Прекрасно! Мы сейчас идем и притащим их сюда! — закричали рабочие.
Речь Рязанова, которую иначе нельзя было назвать, как провокацией, всех нас сильно взволновала и озадачила.
Я разъяснил рабочим всю неосновательность заявления Рязанова и рассказал о всех пунктах наших разногласий. Рабочие выслушали меня, и один из них в сердцах крикнул:
— Черт вас разберет, кто из вас прав! Все вы не стоите того, чтобы вас земля носила! Повесить бы вас всех на одном дереве — в стране само наступило бы спокойствие… Идем, ребята! Нам тут делать нечего.
И они ушли.
30 октября.
Сбегал на 14 линию к Ремизову. Едва пропустили. Пропуск спрашивают через окошко в железных воротах. Узнали, пропустили вооруженные охотничьими ружьями дежурные домового комитета. Каждый дом — маленькая крепость. Потом из освещенной электричеством квартиры, от самовара и общества давно знакомых милых людей переходишь в ночную тьму — как жутко! Черно, черно, как чернила, и мелкий дождик идет. Редко встретится испуганный, тоже перебегающий к себе человек. Через железные ворота домов иногда долетают голоса дежурных: «У меня шестизарядный, системы…»
Какая ужасная жизнь! «Господи, умили сердца!» — молятся в церквах.
В редакции сегодня сказали, что одну женщину убили за то, что она продавала «Волю Народа», что газету отобрали и жгли на Невском.
У Ремизова старик Семенов-Тяньшанский по-старчески учительно, как новую им открытую истину говорил:
— Мы находимся во временах Кромвеля и французской 1-й революции, а они хотят ввести пролетарскую республику. Нам нужна революция во имя свободных прав личности: то, что провозглашено в манифесте 17-го октября. Социализм — это антипод свободы личности.
Просто сказать, что попали из огня в полымя, от царско-церковного кулака к социалистическому, минуя свободу личности.
И так сейчас множество ученых, философов, художников и всяких мыслящих людей сидят в крепостях своих домов и думают, думают.
Мы все одинаково не понимали в те дни, вся так называемая интеллигенция, за исключением социалистов, что такое произошло 25 октября. Но различно трактовали создавшееся положение. Ставили различные прогнозы его перспектив.