Чтение онлайн

Но вот что парадоксально: количество травм растет, а травматология, в отличие от других медицинских дисциплин, не может достаточно эффективно помочь людям, вследствие чего миллионы их навсегда прикованы к костылям.

Я чувствовал, что вся предшествовавшая работа в Долговке подготовила меня к тому, чтобы взяться за поиски новых, более совершенных методов лечения ортопедотравматологических больных — методов, основанных на физиологических и биологических закономерностях человеческого организма. Больному не всегда помогали традиционные методы лечения, ибо они не могли обеспечить оптимальных механических и биологических условий для сращения костей. В те времена ортопедия и травматология опирались на два фундаментальных достижения: вытяжение конечности с переломом при помощи груза и гипсовую повязку, предложенную еще более ста лет назад. Конечно, столетие назад гипс был своего рода революцией в травматологии. Но помимо неоспоримых достоинств скоро стали очевидны и недостатки этого метода — большой срок нетрудоспособности больного, атрофия мышц, нарушение процесса кровообращения при вынужденной неподвижности в процессе лечения. А главное, не было никакой гарантии от возможных случайных сдвигов сломанной и укрепленной в гипсе кости: ведь человек живой, он и повернуться в постели может. А малейший сдвиг — и регенерация (иными словами — восстановление) нарушена, в результате лечение далеко не заканчивается полным выздоровлением, человек на всю жизнь остается инвалидом.

Медики постоянно изыскивали возможность ограничить использование гипсовой повязки… Хирурги предлагали для консолидации переломов всяческие фиксаторы, пластинки, штифты, спицы.

Наблюдая за больными, чьи конечности, а то и все тело было заковано в гипсовый панцирь, я думал: почему же обычный перелом может обречь на постоянную инвалидность? Ведь травмированная мягкая ткань регенерирует относительно быстро, быстро восстанавливается даже обожженная кожа! Неужели костная ткань развивается по каким-то другим законам? Я рылся в учебниках, штудировал труды знаменитых специалистов. Ответ был однозначный, категорический: кость не может расти, регенерировать словно мышца, не может срастаться так, как заживает рана мягких тканей… Никогда не позволяй опутать свое сознание паутине смирения перед устоявшимися авторитетами! Так не раз говорил Маркс, чьи труды в моей домашней библиотеке стали занимать наряду с произведениями Энгельса и Ленина все больше места, ибо я еще в студенчестве убедился в том, что исследователям-материалистам владеть марксистско-ленинским учением, диалектическим методом познания надо в не меньшей степени, чем науками по своей специальности… Итак, рассуждал я, организм человека — это удивительно гармоничная биологическая система, все части которой развиваются по эволюционно выработанным общебиологическим законам. И если мышца растет, то почему это не может происходить с костью? У нее должна быть столь же быстрая способность к восстановлению, только она, видимо, может проявиться лишь при благоприятных условиях. Значит, надо создать для нее такие условия! Но вот как?

Мне все больше казалось, что, пользуясь всяческими пластинками и болтами, подсаживая к поврежденной костной ткани трансплантаты, мы обращаемся с ней словно с куском дерева или металла и только мешаем задуманному, нарушая ее питание, угнетая естественные биологические процессы.

В работах тогдашних авторитетов ортопедии я, конечно, находил немало полезного для себя, внутренне осознавая, по какому пути идти не надо. Как-то вычитал, что перед 1940 годом специалистами был предложен способ соединения переломов оперативным путем. Они применили так называемый компрессионный остеосинтез, то есть способ соединения частей поврежденной кости с помощью давления, достигаемого закреплением отломков спицами. Но, увы, и тут не обошлось без «камня преткновения» — гипсового тутора. Им обволакивали спицы, полагая, что так они будут лучше держаться, и не понимая, что это ведет все к той же неподвижности, нарушению кровообращения и прочим нежелательным явлениям. Однако я увидел ценное в самой идее: прошивание кости и компрессия для сращения.

Поиски продолжались. Не раз, еще в Долговке, обращал внимание на обычную дугу над головой лошади, что резво несла меня по проселочной дороге к очередному пациенту. Эта дуга не прикасалась непосредственно к шее животного, тем не менее жестко фиксировала положение оглобли. Дома попытался скрепить мерными спицами при помощи дуг черенок от лопаты как макет сломанной кости. Не получилось. Но мысль осталась.

И вот однажды… Да, случается в жизни это однажды, старательно высмеиваемое сатириками! Так вот однажды ночью я встал, сел к столу, что-то набросал на листке бумаги, а утром попросил соседа-слесаря Гришу Николаева выполнить мой чертеж в металле. И сейчас хорошо помню, что я набросал тогда на тетрадной страничке: нечто вроде садовой решетки, похожей на обычный стакан и ограждающей молодое деревце, — по окружности 3—4 жерди, вверху-внизу веревочные растяжки. Только у меня были не жерди, а стержни с резьбой, позволяющие укорачивать или удлинять их. Растяжки я заменил спицами из нержавеющей стали. По моей мысли они крест-накрест должны пронизывать поврежденную конечность ниже и выше перелома, а концы спиц в натянутом состоянии жестко закрепляться в кольцах и тем самым столь же жестко фиксировать отломки костей. Больной с этим аппаратом на ноге, был я уверен, сможет ходить, к тому же совершенно не испытывая боли.

Николаев, человек сметливый, быстро понял суть конструкции. Часть деталей будущего аппарата взялись изготовить двое других моих знакомых — коллега Григория по профессии Николай Рукавишников и токарь Иван Калачев, недавний пациент нашего отделения. У самого меня дел было побольше: предстояло найти сталь нужной марки, проконсультироваться (и не один раз!) у технологов и конструкторов, изучить учебник по сопромату.

Работал только ночами, потому что днем захлестывали обычные врачебные дела. Но через три месяца уже можно было приступить к испытанию конструкции. Пять, десять, двадцать раз проверял я ее на прочность, надежность всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Наконец, позади и этот экзамен. Аппарат был готов для эксплуатации. Он сейчас кажется мне неуклюжим и старомодным, этот мой первый аппарат, но тогда я смотрел на него завороженно, с нежностью и большими надеждами. Среди больных нашего ортопедотравматологического отделения нашлось немало желающих испытать действие аппарата на себе. Я выбрал больную Марию Крашакову. 15 лет, ровно половину прожитой жизни, эта молодая еще женщина проходила на костылях. Я листал историю ее болезни: после перелома кости она десятки раз консультировалась у специалистов, лечилась во многих больницах — ничто не помогало. Отчаявшаяся женщина считала, что обречена на постоянную инвалидность. Впрочем, так же считали и ее многочисленные консультанты — ортопеды. По правде говоря, Крашакова не верила и моему аппарату, вызвавшись на лечение с его помощью так, для очистки совести, махнув, как говорится, на все рукой. Мои коллеги, пожелавшие присутствовать при операции, озадаченно поглядывали друг на друга:

— Ну, не операция, а какой-то монтаж, ни одного из привычных в травматологии инструментов… Фокус, да и только!

Но дело было сделано. Одев на ногу аппарат, я попросил увезти больную в палату.

Два дня я буквально дежурил у постели пациентки и, убедившись, что никаких осложнений нет и не предвидится, разрешил на третьи сутки встать и пройтись. Женщина, недоверчиво посмотрев на меня, попросила поддержать ее, хотя, видел я, она в этом не нуждается, — и пошла! Сначала с помощью тех же костылей, а еще через несколько дней самостоятельно. Я регистрировал чуть ли не каждый ее шаг, самым скрупулезным образом записывал рассказ о субъективных ощущениях, доискивался до жалоб. Но жалоб не было, были только возгласы удивления и слезы — слезы благодарности… А через три недели, осмотрев ногу и убедившись, что лечение закончено, решил выписать пациентку домой. Это был своего рода риск: ведь обычно больные с такой патологией выписываются самое меньшее через три-четыре месяца. Но риск был оправданным: за три недели мы достигли того, чего раньше не достигали в травматологии и за четыре-шесть месяцев. Крашакова, вернувшись домой в Макушино, вскоре прислала мне письмо, в котором сообщала, что на вокзале ее почему-то никто не встретил и ей пришлось пройти девять километров пешком. «Нога меня не подвела и сейчас не подводит, хотя, знаете, Гавриил Абрамович, по утрам, когда встаю, машинально начинаю искать костыли… Все еще не верится, что не нужны они мне больше», — так закончила письмо пациентка.

Успех окрылил, вселил в меня твердую уверенность, что он не случаен, и я на правильном пути. Не было осложнений и у следующих больных, а п п а р а т действовал безотказно. Коллеги и пациенты называли его «чудом». Я ходил именинником. Через год у нас насчитывалось уже более двух десятков пациентов, вылеченных с помощью аппарата. Все они вернулись домой, оставили костыли в больнице. «Чудо» стало практикой! Меня попросили выступить в областной газете «Красный Курган» со статьей «Новое в лечении переломов костей». Это была первая моя публикация о своих работах. В ней я не только рассказал об аппарате, результатах лечения им, но обнародовал вывод, вытекающий из проведенных исследований и последующей практики: надежно зафиксированная кость лечится, как любая рана — она обладает большими потенциальными возможностями к регенерации, следовательно, костная ткань не такая уж «неподдающаяся», не столь инертна, как это было принято считать.

Итак, я стал лечить переломы своим методом. Наверное, это был самый решительный шаг в моей врачебной практике, хотя до того времени, когда аппаратом заинтересуется широкая медицинская общественность, оставалось минимум десятилетие. Мне посоветовали подать заявку на изобретение. Получив в марте 1951 года из Министерства здравоохранения страны телеграмму «Выезжайте аппаратом» и оформив все требуемые документы, я отправился в столицу.

Не скажу, что был встречен экспертами с распростертыми объятиями. Отнеслись ко мне, скорее, с недоверием, чем доброжелательно. Подействовала, видимо, необычность изобретения, заодно и внешний вид заявителя, одетого в шубу, валенки, в огромной, привычной разве что для таежных мест, лохматой шапке-ушанке. Но так или иначе я лично ознакомил специалистов со своим детищем, которое, как и данные о результатах применения аппарата, произвело большое впечатление. Через несколько месяцев, уже в Кургане, получил из Минздрава опечатанный сургучом пакет. В нем находилось авторское свидетельство на мое изобретение. Потом, спустя годы и десятилетия, я получил много таких свидетельств. Меня удостоили высоких званий «Заслуженный изобретатель РСФСР» и «Заслуженный изобретатель СССР». Но это свидетельство, давно пожелтевшее, с потускневшей от времени красной печатью в левом нижнем углу за № 98471, выданное патентно-изобретательским отделом Министерства здравоохранения СССР на изобретение «Способ сращивания костей при переломах и аппарат для осуществления этого способа», — едва ли не самая дорогая из этих наград. Как дорог родителям их трудно доставшийся первенец.

К тому времени в стране в основном завершилось послевоенное восстановление народного хозяйства. Началась четвертая пятилетка, которую советские люди назвали пятилеткой развития экономики и культуры. Все более важную роль стала играть наука, в том числе и медицинская. Коммунистическая партия и Советское правительство приняли новые действенные меры для дальнейшего развития народного здравоохранения. Все это вдохновляло на ударную работу, на творческий поиск во имя здоровья советского человека, придавало новые силы.

Я продолжал исследования, стремясь усовершенствовать аппарат и одновременно расширить сферу его применения в ортопедии и травматологии. Меня уже не надо было убеждать в том, что, отказавшись от традиционных методов, можно с помощью аппарата лечить переломы костей, при том лечить в пять-шесть раз быстрее. Все более убеждался я, что у костной ткани огромные возможности для регенерации, как у мышц и кожи. Практика подталкивала к мысли: а не наступило ли время сделать шаг вперед, заняться новыми сложными проблемами ортопедии и травматологии.