Чтение онлайн

— Мы — металлисты!

Еще с крыльца слышались выкрики расстроенной женщины:

— …Они закружили его. Спаивают. Он их боится. По ночам кричит, плачет. Пропаду я с дитем малым!

— Ты эту женщину знаешь? — спросил Кудь Антона Коваля.

— Жинка Растяжного.

— Митька Растяжной объявился — слыхал?

Коваль вздрогнул:

— Теперь слышу.

— Вот его жена рассказала: по Ольшанке с друзьями кружил; сейчас домой притащился. Валяется там. Трус и дурак, — Семен Кузьмин вопросительно посмотрел на Новикова.

— Что ж, Семен Кузьмич, — отозвался Новиков, — я считаю, к временным нам обращаться нечего. Будем своим рабочим судом судить. Рабочей совестью. Он с нашего завода — пусть и держит ответ перед заводом.

— Добро, товарищи, — Семен Кузьмич сдержанным движением опустил руку на стол: кончаем, дескать, разговоры, — отправляйтесь к этому человеку и потребуйте немедленно явиться сюда. Так и скажите: «Завод требует!»

Вскоре Тимош и Коваль очутились в знакомом переулке. Новиков и жена Растяжного едва поспевали за ними. Мальчонка всю дорогу буянил на руках матери, но тут сразу угомонился и принялся оглядываться вокруг, потянулся вперед ручонками.

Женщина первой вошла в дом и тотчас же выбежала чем-то испуганная.

— Нету! Нету его. Я ж его заперла. И ключ вот, у меня. А Митеньки нету, — бессвязно повторяла она, — я у него всё отобрала — и пиджак и сапоги…

— Ушел, гадюка, — злобно процедил сквозь зубы Коваль, — валандались тут с ним. Нас в тюрьмы кидали, не больно спрашивали, пардонов не говорили. А с этими тварями миндальничают.

— Вы не убивайтесь, хозяюшка, — сочувственно успокаивал женщину Новиков, — никуда муженек ваш пропасть не мог. Мы подождем. Вот сядем тут на крылечке и дождемся. И вы присаживайтесь. Как мальчонку зовут?

Но хозяюшка и слышать ничего не хотела:

— Не мог он уйти. И пиджак тут и сапоги, — прижимая мальчонку к груди, она заметалась по двору, выбежала на улицу, мальчишка заголосил пуще прежнего.

— Нельзя ее одну оставлять, — нахмурился Новиков, — женщина совсем не в себе. Побудьте с нею, ребятки, а я сейчас свою жинку приведу, они лучше друг дружку поймут. — Наказав, чтобы приглядывали за хозяюшкой, он поспешил домой.

Не успел дойти до угла, с пустыря донеслись выкрики, гул толпы:

— Смотри, в одном нижнем!

— Не дышит!

— А ты толкани, толкани его.

— Что зря толкать, и так слыхать — кончился!

— Да это ж соседский!

— Соседский аль кадетский, теперь значения не имеет.

Гул усиливался, говорили все разом, уже трудно было разобрать о чем.

— Антон, скорее, — заторопил Тимош, — нельзя ее пускать туда.

Но жена Растяжного опередила их:

— Ой, Митенька, да что ж это, господи!

Растяжной лежал навзничь, раскинув руки, уткнувшись, лицом в притоптанную траву. Грязное белье, — солдатская рубаха и господские, с голубыми кантиками кальсоны — было измято, рубаха разорвана на плече. Крови не было видно. Только на затылке запекшийся черный комок, выстрел пришелся в упор, шея была обожжена, почернела.

Бросился в глаза клочок бумаги, приколотый на спине: «На месте преступления. Смерть бандитам!». Толпа не переставала гудеть:

— Милиция работает.

— Правильно.

— Чего правильно, болван. Хлопают людей зря.

— Не милиция, а отряды по борьбе с бандитизмом. Их работа.

— Да это ж соседский. Мы ж его знаем. С шабалдасовского.

— Изводят людей, антихристы!

Толпа не переставала жужжать и гудеть, а женщина, опустив ребенка на землю, припала лицом к телу.

— Коваль, — шепнул Тимош, — беги в Совет к товарищу Павлу. Не найдешь Павла, давай на завод к Семену Кузьмичу или Ткачу. Быстро, друг! — и кинулся к толпе:

— Граждане, что же вы, граждане, женщина от горя убивается, а вы разговоры разговариваете! Да помогите человеку, эй, вы, соседские!

Соседские бросились было помогать, но Растяжная «зашлась», подступиться к ней было невозможно.

Подоспел Новиков с женой — с трудом увели в дом подавленную горем женщину.

Появились полицейские в милицейской форме, началось следствие. Старались все производить обстоятельно, не хуже, чем при старом режиме, вызывали, спрашивали, писали, потом кинулись — нет врача!

Коваль вернулся с людьми из отряда — студентом-медиком и рабочим паровозостроительного завода.

— Товарищ Павел сам прибудет, — по всем правилам доложил Коваль, — а пока приказал нам тут оставаться, проследить — не наведается ли кто из их компании.

— Сообщил о записке?

— Перво-наперво. Товарищ Павел опросил всех командиров патрулей — ничего никому неизвестно. Значит, выходит, банда под дружинников работает, — и, оглянувшись вокруг, прибавил, — отойдем в сторону.

Они проторчали за углом добрый час, пока соседи не замели метлой место преступления.

Никто из людей, которых ждали Тимош и Коваль, так и не появлялся.

Вскоре пришел Павел, долго совещался о чем-то со студентом-дружинником, осматривали улицы и двор, и Тимош слышал, как медик сказал, очевидно, имея в виду Растяжного:

— Его преследовали, он перепрыгнул через забор вот здесь. На улице его настигли. Ясно, что это расправа.

Из хаты доносились причитания и плач женщины. Прилипшие к воротам соседушки, переговаривались:

— Ишь, за бандитом убивается!

Павел подошел к Тимошу:

— Кто с ней?

— Жена Новикова. Нашего рабочего из союза «Металлист».

— Нельзя ее одну на ночь оставлять. Надо бы еще кого из женщин попросить. Может, Александру Терентьевну? Сбегай, Тимош.

Но Тимош вспомнил почему-то о Кате:

— Я дивчину позову, которая у вас в Совете работала, Катю. Она ведь теперь милосердная.

— Верно, попроси Катюшу, — одобрил Павел, — и скажи, чтобы потом ко мне в Совет зашла.

Тимош собирался уже отправиться на розыски Кати, случайно глянул на стоявшего в сторонке Коваля:

— Товарищ Павел, пусть Коваль за Катей пойдет. Я не могу, мне в цех нужно. А у них кузнечный всё равно простаивает.

— Хорошо, передай ему…

— Нет, уж вы сами лучше скажите, товарищ Павел.

— Э, друзья, это что означает! — неодобрительно глянул на Тимоша Павел. Однако он подозвал Коваля и лично отдал приказание разыскать Катю. Антон насупился, но, делать нечего, пришлось подчиниться командиру.

Вскоре на заводе произошло еще одно событие, которое, по мнению Женьки Телятникова, должно было потрясти весь мир, но которое никого не потрясло, кроме самого Телятникова, — он записался в ударный батальон, батальон смерти, по выражению Женечки. Телятников щеголял в невиданной дотоле на Руси форме со скрещенными костями и черепом на руке, с жестяным черепом на фуражке, разъезжал на пролетке в одиночку, закинув ногу за ногу, или целой компанией, так что парням приходилось стоять на подножках.