Чтение онлайн

Мари видела каждый волосок на его подбородке и на щеках – и каждый был само совершенство. В щелку между шторами пробивался маленький сноп солнечного света и падал как раз на подбородок Джозефа, зажигая на нем искры.

Черные волоски вились и на его запястьях – такие же совершенные, гладкие и блестящие.

На голове волосы тоже были хороши – прядка к прядке, ни одного изъяна. Красиво вырезанные уши. И зубы – у него были прекрасные зубы…

– Джозеф! – вдруг закричала Мари. – Джозеф! – еще раз выкрикнула она и в ужасе вскочила.

"Бом! Бом! Бом!" – загремел колокол на башне огромного собора, что стоял через дорогу.

За окном шумно вспорхнула стайка белых голубей – словно махнувшие страницами журналы. Сделав круг над площадью, птицы поднялись вверх. "Бом! Бом!" – продолжал звенеть колокол. Где-то вдалеке музыкальная шкатулка выводила мелодию "Cielito Lindo" [Мексиканская народная песня].

Потом все стихло, и стало отчетливо слышно, как в ванной капает из крана вода.

Джозеф открыл глаза. Жена сидела на своей кровати и не спускала с него глаз.

– А я уж подумал…- сказал он и зажмурился. – Да нет… – Закрыл глаза и потряс головой. – Просто колокола звонят… – Он вздохнул. – А сколько сейчас времени?

– Не знаю. Ах да – восемь. Восемь часов.

– О Господи, – проворчал Джозеф и повернулся на другой бок. – Можем спать еще целых три часа.

– Нет уж, ты встанешь! – вскричала Мари.

– Совершенно ни к чему, слышишь? Все равно в гараже никто раньше десяти не появится, а торопить их бесполезно. Так что можешь успокоиться.

– И все-таки ты встанешь, – сказала Мари. Джозеф наполовину обернулся к ней – при этом над губой у него блеснули на солнце медные волоски.

– Но с какой стати? Ради Бога, скажи, с какой стати я должен вставать?

– Потому что… потому что тебе нужно побриться! – Голос Мари сорвался в крик. Джозеф застонал от досады.

– Значит, только из-за того, что мне нужно побриться, я должен вставать ни свет ни заря и бежать намыливаться – так что ли?

– Но ты небритый!

– И не собираюсь бриться – до тех пор, пока мы не приедем в Техас.

– Не будешь же ты ходить, как последний забулдыга!

– Хочу – и буду! Хватит и того, что каждое утро в течение тридцати дней я брился, повязывал галстук и отутюживал складку на брюках! Отныне – никаких брюк, никаких галстуков, никакого бритья и… и вообще.

Он так резко натянул на уши одеяло, что оно сползло наверх и обнажило его голую ногу.

Нога была согнута в колене и почти свисала с кровати. Падавшие солнечные лучи зажигали на ней искорки черных волос – они были совершенны.

Чем дольше Мари смотрела на эту ногу, тем больше округлялись ее глаза.

Она в ужасе прижала ко рту дрожащие пальцы…

Целый день Джозеф то уходил, то приходил. Он так и не побрился. Слонялся внизу по скверу. Так медленно вышагивал – Мари готова была убить его. Она была бы рада, если бы его поразило прямо на месте молнией. Вот он остановился возле одной из "шляпных коробок" и разговаривает с управляющим отеля, шаркая ботинком по бледно-голубой плитке тротуара. Вот любуется птичками и сверкающими на утреннем солнце греческими статуями. Вот дошел до угла и наблюдает за движением на дороге. Да нет там никакого движения! Просто он тянет время, чтобы подольше не возвращаться к ней. Нет бы ему пойти – побежать! – в гараж, накричать на этих ленивых механиков и ткнуть их носом в мотор, чтобы быстрее делали! Так нет же, он стоит здесь и смотрит за так называемым движением. А движения-то всего – "форд" 1927 года выпуска, велосипедист, полураздетые детишки да хромая свинья!

Господи, ну давай же, шевелись, иди! – кричало все внутри у Мари. Ей хотелось разбить вдребезги окно.

Плетущейся походкой Джозеф перешел через улицу и скрылся за углом. Всю дорогу до гаража он останавливался у витрин, читал вывески, глазел на картинки, трогал керамические безделушки на лотках гончаров. Эх, надо попить где-нибудь пивка. Да-да, пивка – самое то.

Мари тоже вышла в сквер – прогулялась по солнышку, еще немного походила по магазинам в поисках журналов. Затем снова поднялась в номер – почистила ногти, покрыла их лаком и снова спустилась в сквер. Слегка перекусила – и вернулась в отель. В качестве второго блюда были все те же журналы.

Мари боялась ложиться в постель. Стоило ей задремать, как перед глазами вновь всплывали печальные картины детства. А еще – старые друзья, дети, которых она никогда не видела, но о которых всегда думала, долгие двадцать лет… И все дела, которые она хотела сделать, но не сделала… Сколько она собиралась позвонить Лайле Холдридж – восемь лет прошло, с тех пор как они окончили колледж – так и не позвонила. А какими они с ней были подругами! Милая, милая Лайла!.. И еще, лежа в постели, Мари думала о книгах, которые давно собиралась купить и прочитать, но так и не купила. Прекрасные книги – а как они пахнут! Как же все это грустно! Всю жизнь она мечтала иметь в своей библиотеке книги о стране Оз… До сих пор не купила! Но почему? И почему бы ей не сделать это сейчас? Жизнь ведь еще не окончена? Вот она приедет в Нью-Йорк – и сразу побежит покупать! А потом позвонит Лайле! И встретится с Бертом, Джимми, Хелен и Луизой! И обязательно съездит в Иллинойс, чтобы пройтись по родным местам, где прошло ее детство. Если только она вернется в Штаты. Если только… Каждый удар сердца болью отдавался в груди – тук, тук, тук-остановка-и снова тук, тук, тук… Если только она вернется.

Мари лежала и прислушивалась к биению.

Тук. Тук. Тук… Тишина… Тук. Тук. Тук… Тишина… Тук. Тук. Тук…

А вдруг оно прямо сейчас остановится совсем?

Ну вот!

Снова тишина!

– Джозеф!

Мари вскочила. Прижав обе руки к груди, она с силой надавила на нее, словно хотела вручную раскачать неисправный насос.

Сердце вздрогнуло, встрепенулось – и вдруг забилось часто-часто, сотрясая ударами всю грудь.

Мари снова откинулась на кровать. А вдруг оно остановится снова – и больше уже не забьется? Что же тогда делать? Она ведь просто умрет от страха… Умрет от страха! Ну не смешно ли? Значит, она услышит, что сердце у нее не бьется – и сразу умрет. От страха! И все равно она будет лежать и слушать. Все равно она вернется домой и позвонит Лайле, и купит книги, и будет танцевать, и будет гулять в Центральном парке, и… Слушать…

Тук. Тук. Тук… Тишина…

Джозеф постучал в дверь. Джозеф постучал в дверь – машина до сих пор не готова – значит, предстоит пережить еще одну ночь. Он так и не побрился, и черные волоски у него на подбородке один совершеннее другого, а все газетные киоски уже закрыты, и ей больше негде купить журналов, и они поужинали (впрочем, она могла бы и не ужинать), и Джозеф пошел прогуляться по вечернему городу.

Снова Мари сидела на стуле и чувствовала кожей, как сзади на шее щекотно поднимаются волоски. Она так ослабела, что не было сил даже встать со стула. Она была совсем одна – один на один с гулким биением собственного сердца, которое, казалось, сотрясало болью всю комнату. Глаза ее налились жаром, словно у испуганного ребенка, веки набрякли.

Нутром Мари почувствовала первый сбой. Еще одна ночь… Еще одна ночь… Еще одна ночь… Она будет даже дольше, чем предыдущая. Вот он, первый сбой – маятник пропустил один удар. А вот и второй, и третий – как по цепочке. Они цепляются один за другой. Первый – совсем крохотный, второй – побольше, третий – еще побольше, четвертый – совсем большой, а пятый-просто громадный…

Ганглий – какой-то красненький жалкий узелок, похожий на обыкновенную штопальную нить, которая оборвалась в ней и трепещет. Как будто в механизме сломалась маленькая деталь – и теперь вся машина разладилась и дрожит как в лихорадке.