Чтение онлайн

— Увидишь, Эстебанито, я еще многих сумею удивить. Представляю, что обо мне начнут болтать, как только узнают, что я снова выхожу на арену. Но мне плевать — слышишь? — плевать! Я уверен, что сумею заставить их умолкнуть и аплодировать!

Такая немного ребячливая самоуверенность Луиса устраивала меня гораздо больше, чем если бы он начал сомневаться в себе и бояться первой встречи с публикой.

Больше всего меня удивила Консепсьон. Сейчас она ничем не напоминала ту женщину, которая так сурово говорила со мной в Альсире. Казалось, она была увлечена не меньше мужа, следила за режимом на тренировках и оказывалась едва ли не требовательнее всех. Мне оставалось только гадать, откуда взялось столь неожиданное рвение.

Когда к нам присоединились Ламорильо и Гарсия, получился настоящий праздник. Все радовались встрече, целовались, обнимались и даже позволили себе немного отступить от правил и выпить. Но уже назавтра с удвоенной энергией принялись за дело. Понаблюдав за Луисом, Ламорильо, чье мнение я всегда очень ценил, тихо заметил:

— Это настоящее воскресение из мертвых, дон Эстебан! Он еще никогда не работал так хорошо. Если сумеет держаться на арене не хуже — успех обеспечен.

Я тоже так думал, но очень обрадовался, что еще кто-то разделяет мою точку зрения.

Дон Амадео появился во второй половине мая, нагруженный контрактами. Он объяснил, что пришлось выдвинуть довольно скромные требования, во всяком случае для выступлений в Арле и в Памплоне. Зато он договорился с организаторами боев в Сантандере и Валенсии, что они пересмотрят вопрос о гонорарах, если Луис одержит победу во Франции и особенно у басков. Мачасеро остался в Мадриде заниматься рекламной кампанией. Судя по всему, среди тамошних афисьонадо известие о скором возвращении Валенсийского Чаровника вызвало изрядный переполох. Прежние поклонники хранили верность Луису. Зато пресса, послушная пробившимся наверх и вовсе не жаждавшим конкуренции тореро, начала чернить возможного претендента. Луис не позволил себе пасть духом. Напротив, именно он поднимал нам настроение.

— Пусть вопят сколько угодно. Я быстро заставлю их сменить тон. В сущности, все эти нападки свидетельствуют как раз о том, что они вовсе не уверены в моем провале. Иначе молчали бы.

Как я и ожидал, условия контракта, связывавшего Луиса с доном Амадео на пять лет, оказались более чем жесткими. Однако, несмотря на все возражения Консепсьон, Луис его подписал. Рибальта так и сказал:

— Вальдерес рискует в этом лишь славой, а я ставлю на кон все свое состояние.

— Речь идет не только о престиже Луиса, дон Амадео, но и о его жизни! — все же сочла нужным заметить Консепсьон.

Рибальта махнул рукой, словно отметая пустое опасение.

— Ну, тут я совершенно спокоен. Дон Луис — достаточно опытный человек, чтобы избежать ненужных осложнений.

Через несколько дней, побывав проездом в Севилье, я смог убедиться, с каким ожесточением ведется кампания против моего друга. Я сидел со старыми приятелями за столиком нашего излюбленного кафе, и вдруг неожиданно ко мне подошел один из журналистов, пишущих обо всем, что связано с тавромахией. С этим человеком у меня уже не раз бывали довольно неприятные столкновения.

— Так это в самом деле правда, дон Эстебан? — спросил он.

— Что именно?

— Да то, что Луис Вальдерес принялся за старое.

— Говорят.

— И что скрывается за всей этой историей?

Я поглядел на него с величайшим презрением.

— Не совсем понимаю смысл вашего вопроса, сеньор.

Журналист без приглашения уселся за наш столик.

— Не стоит кипятиться, дон Эстебан. Ясно же, что тут какая-то закавыка.

— Какая же, сеньор?

— Именно это я и хотел бы от вас узнать! Луис Вальдерес всегда был тореро с раздутой репутацией. Трудно вообразить, что долгое бездействие превратило его в само совершенство, а?

— Это ваше мнение, а я считаю иначе.

— Рог Dios! Догадываюсь, в противном случае вы бы не участвовали в этом деле. Думаете заграбастать кучу денег, дон Эстебан?

Вместо ответа он получил в физиономию стакан мансанилы, который мне только что принесли. Журналист выругался и медленно утер «фасад».

— Вы пожалеете об этом, дон Эстебан.

— К вашим услугам. Можете заработать и что-нибудь побольнее.

Писака тяжело поднялся на ноги.

— Послушайте меня внимательно… Мне-то плевать на все ваши фокусы, но вот публику-то не обманете! И я знаю немало людей, готовых предостеречь ее от жуликов вроде вас!

На сей раз он получил по физиономии, и, должно быть, отзвук оплеухи прокатился по всей Сьерпес, потому что влепил я ее от всего сердца. Если бы нас не удержали, дело могло кончиться кровью. Мой противник задыхался от ярости.

— Я всегда считал вас подонком, Рохилла…

— А я вас — шантажистом! Вы надеялись, что я куплю ваше молчание, да? Что ж, можете зарубить себе на носу: никого ваше мнение не интересует! Публика сама разберется, что Луис Вальдерес не чета жалким марионеткам, которые вам платят!

— Мы еще встретимся, Рохилла!

— Когда вам угодно!

Мерзавец вышел, бормоча угрозы и ругательства, и я подумал, что его злоба, конечно, обернется уничтожающей статьей. Ничего! Я позабочусь, чтобы в Ла Пальма дель Кондадо Луис не читал газет.

Но тут мне требовалась помощь Консепсьон. В тот же вечер я рассказал ей об этой безобразной сцене и попросил проследить, чтобы ни газеты, ни журналы пока не попадались на глаза ее мужу. Консепсьон обещала сделать все возможное. Этот разговор произошел во время сиесты. Луис, Ламорильо и Гарсия отдыхали после утренних трудов, восстанавливая форму. Мы сидели на скамье под раскидистым деревом, а впереди чуть заметный ведерок тихонько шевелил траву. В небе с громкими криками носились морские птицы — до моря отсюда рукой подать. Казалось, эту почти первобытную безмятежность не нарушит ничто. Я видел профиль Консепсьон. Возраст лишь чуть-чуть заострил черты лица, придав им некоторую суровость. Это столь любимое мною лицо в зрелые годы лишь обрело печать индивидуальности. Четко очерченный нос, скулы, подчеркнутые слегка впалыми щеками, твердый рисунок губ. А шея по-девичьи молодая. Меня переполняла странная нежность.

— Почему ты так смотришь на меня, Эстебан?

Неожиданный вопрос вывел меня из оцепенения.

— Зачем говорить… Ты все равно не поймешь…

— Я по-прежнему твой лучший друг, Эстебанито?

— Сама знаешь.

— Занятно… Я воображала, будто хорошо тебя знаю, и вдруг вижу, что твои мысли совершенно ускользают от меня. Теперь мне кажется, что я никогда, в сущности, не понимала, что у тебя на уме.

— За исключением того времени, когда соглашалась царить в моих мыслях.

Консепсьон легонько стукнула меня по руке и с напускной суровостью заметила:

— Ну-ну, сеньор, уж не осмелитесь ли вы говорить о любви с замужней женщиной, более того, с женой друга?

— Нет, не беспокойся. Я не слишком поднаторел в такого рода излияниях.

Она рассмеялась.

— Однако, мне кажется, в прежние времена…

— Даже тогда — нет, Консепсьон… Просто ты любила меня и мне не нужно было говорить, чтобы ты услышала.

— Мы были детьми, а детские нежности…