Чтение онлайн

Степан договорился с другом, что завтра с его помощью выйдет на улицу, пройдётся, разомнётся, подышит свежим воздухом.

— Вишь, на мне всё как на собаке заживает — быстро и без хлопот.

— А лечение Ульяны?

— Это да, она знахарка отменная, — согласился Степан.

Ночью его разбудил еле слышный скрип. Он приоткрыл глаза — в темноте смутно угадывалось что-то светлое у двери. Дверь опять скрипнула — кто-то притворил её и накинул изнутри щеколду. Сердце забилось. Светлое пятно приблизилось, это была Настя. Она осторожно улеглась рядом, сразу пахнуло жаром горячего женского тела...

Через две недели Степан оправился настолько, что смог сесть на коня. Он переехал из дома воеводихи в избу, которую присмотрел Юшка, чтобы не жить в молодечной. Юшка обставил её по своему разумению, даже нашёл бабу вести хозяйство. По совету Ульяны, он отыскал печника-черниговца, умеющего складывать печи с дымоходом. Всё это Юшка успел сделать, пока Степан отлёживался в доме воеводихи. Теперь Настя прибегала к нему чуть ли не каждую ночь, и Юшка ворчал, что от такой жизни старые раны откроются, не то что новые заживут.

В конце декабря 1371 года примчался заледеневший от долгой скачки гонец от князя Олега Ивановича. Он рассказал, что Москва напала на Рязань. Стремительно растущий в милостях московского великого князя воевода Дмитрий Волынский по прозвищу Боброк вступил в рязанские пределы, разгромил превосходящие силы рязанцев, прогнал Олега Ивановича и посадил на древний стол князя Владимира Пронского.

— Пронские завсегда между Москвой и Рязанью, как навоз в проруби, болтались, — сказал гонец смачно, — теперь Олег созывает разбросанные по границам и засекам верные ему войска.

Сотник, выслушав гонца, долго кряхтел, водил пальцем по столешнице, словно чертил воображаемый харатейный чертёж [33] , и наконец принялся многословно и путано говорить о том, что все — и лазутчики, и чумаки, и купцы, едущие с юга, дружно говорят о нарастающем беспокойстве в Диком поле, о сбивающихся в ватаги ордынцах, ожидающих только клича вожака, чтобы ринуться на север.

Степан сообразил, что за всем этим многословием скрывается простое и понятное желание сотника отсидеться здесь, на меже, в отдалении от княжеских усобиц, выждать, чтобы знать наверняка, кто победил, и тогда только поспешить к победителю. Он хотел было сказать сотнику, что не подобает так поступать воину, присягавшему Олегу, но передумал и подождал, пока стремянный уведёт гонца в баню с дороги. Плотно закрыв за ними дверь, он сел напротив сотника, застывшего в тяжком раздумье в красном углу под закопчённым образом Спасителя:

— Думаешь переждать здесь, вдали от усобиц?

Сотник вздрогнул, но, взяв себя в руки, не стал юлить и ответил с едва приметной усмешкой:

— Неужто столь нелепо желание моё?

— Да как раз впору придётся, ежели себя перевёртышем полагаешь.

— Я не перевёртыш.

— А кто?

Сотник засопел, отпустил руку под стол, примериваясь, как сподручнее опрокинуть тяжёлый стол, чтобы придавить нахального юнца. Но не успел — Степан резко навалился на стол, двинул его так, что невозможно было высвободиться, и негромко сказал:

— Сиди тихо, Иван. Я уже не тот стригунок, что два года назад. Могу и зашибить.

— Мал ещё, — прохрипел сотник.

Степан надавил на столешницу сильнее, она упёрлась в мощное брюхо сотника, мешая дышать.

— Вот то-то, дядя, — удовлетворённо сказал Степан. — А то мне ведь недолго и Юшку кликнуть.

Сотник представил льдистые, безжалостные и одновременно насмешливые глаза стремянного и замотал головой. Со Степаном он смог бы справиться, но с этим — избави бог! Хотя что мог бы сделать Юшка здесь, в собственной Сотниковой избе, в городке, где все воины подчиняются ему? И всё-таки сдерживал безотчётный страх.

— Ладно, езжай, — сказал едва слышно.

— С полусотней.

— С ума сошёл! С двумя десятками, — принялся торговаться сотник.

Два десятка означали всего лишь охрану, а никак не подмогу князю.

— Неужто ты и впрямь считаешь, что так просто согнать Олега с рязанского стола?

— Пронские — те же рязанские, одного корня, только младшая ветвь, — ушёл от ответа сотник.

— Ежели так считаешь, то и рязанские с владимирскими одного корня, только другая ветвь. Да ладно, Иван, некогда мне тут с тобой рюриковские колена высчитывать. Полусотня! И не забывай: я — не ты. Я княжеский дружинник, князю клятву верности принёс. Пока он первым дружинную клятву не нарушит, я эту клятву не преступлю. На что угодно пойду!

— Хорошо, бери полусотню, — неожиданно согласился сотник. — Только поклянись, что князю не расскажешь о нашем разногласье!

— Какому князю? — хитро глянул Степан.

— Какому-какому, вестимо, нашему, — ответил сотник и ухмыльнулся.

— Ладно, не скажу, — кивнул Степан, — но и клясться не стану.

Олег яростно нахлёстывал выбивающегося из сил коня. Конь храпел, дышал надсадно, что-то в нём ёкало, но Олег, обычно заботливо и чутко улавливающий состояние своего любимца, не переставал работать плетью: во что бы то ни стало надо было успеть в Переяславль до того, как там появятся победители, предупредить жену, семьи близких бояр, увести всех в заокские леса.

Там, позади, на Скорнищевом поле, догорала битва. Нет, не битва — позорное побоище.

Кто мог подумать, что этот пронский князёк, родственничек, выкормыш, окрепший за широкими спинами рязанцев, осмелится поднять меч на него, Олега, стакнувшись с Москвой!

Кто мог подумать, что Москва пошлёт на помощь Владимиру Пронскому не кого-нибудь, а прославленного Волынского воеводу князя Дмитрия Михайловича, по прозвищу Боброк, уже успевшего заявить о себе здесь, в Северной Руси, несколькими победами.

Олег оглянулся. Десяток вырвавшихся вместе с ним из сечи дружинников растянулся по дороге.

— И это всё? — Мысль мелькнула, но тут же исчезла. В голове в такт бешеному топоту копыт билось одно: успеть предупредить, увести, успеть, успеть...

Дружинники, мчась по улицам Переяславля, неистово выкрикивали:

— Уходите! Уходите, пронские идут!

Олег молчал. На подъёме к детинцу конь захрапел и споткнулся. Князь спрыгнул с седла, не глядя на покрывшегося пеной коня, побежал вверх.

В княжеском тереме холопы укладывали вещи. Ему встретились двое, с натугой тащившие сундук из библиотеки.

«Кто-то предупредил», — отрешённо подумал Олег, с горечью вспомнив загнанного коня.

Навстречу вышла княгиня. Увидела мужа, замерла, в глазах метнулась боль, чёрные брови страдальчески надломились. Она порывисто вздохнула, но, взяв себя в руки,спросила:

— Страшный разгром?

— Страшный.

Княгиня прижалась к мужу, поцеловала в русую, всегда тщательно подстриженную, но сегодня встрёпанную бородку и умолкла, прильнув к нему всем телом, словно хотела убедиться, что он жив и с нею.