Чтение онлайн

– Ты ошибаешься, – сказал Герман Теппис, ткнув в него пальцем. – Знаешь, в чем загвоздка? Люди нынче сбиты с толку. Чего же они хотят? Они хотят смотреть картины, которые еще больше сбивают их с толку. Дождись, пока они окончательно не будут заморочены. Вот тогда они захотят смотреть то, что наставит их на правильный путь.

– Теперь требуют показывать в кино реальность, – со вздохом произнес Эрик Хейслип.

– Реальность? – взорвался Теппис. – Вот мы и преподносим им реальность. Реализм. Но если герой в итальянском фильме блюет, загаживая все вокруг, и им нравится на это смотреть в кинотеатре, где нет даже кондиционеров, мы что же, должны довести их до такого состояния, чтоб и они блевали?

– Никакой дисциплины на площадке, – вставил Мак Бэррентайн. – Даже режиссер, у которого вся власть в руках. Как он себя ведет? Буйствует точно гангстер.

– Чарли Айтел перерезал тебе горло, – сказал Эрик Хейслип.

– Они все перерезают мне горло, – убежденно сказал Теппис. – Только знаешь что? Горло-то мне не перерезать. – И он так посмотрел на своих собеседников, будто вспомнил, что было время, когда каждый из них пытался разделаться с ним бритвой. – Дело прошлое. Что было, то прошло, – сказал Теппис. – Я сейчас со всеми в ладу.

– Никакой дисциплины, – повторил Бэррентайн. – Я заполучил звезду – не буду называть ее имя. Она явилась ко мне – знала, что через два месяца мы запускаем в производство по-настоящему важную для нее вещь, – и что, вы думаете, у нее хватило наглости мне сказать? «Мистер Бэррентайн, мы с мужем решили завести ребенка. Я уже на седьмом месяце». – «Вы решили завести ребенка? – переспросил я. – Куда девалась твоя преданность делу? Я же знаю тебя: ты эгоистка. Ты мне не задуришь голову, говоря, что хочешь иметь головную боль и растить ребенка». – «Мистер Бэррентайн, но что же, по-вашему, мне делать?» – взвыла она. Я сурово на нее посмотрел и сказал: «Я не могу взять на себя ответственность, дав тебе совет, как быть, но, черт побери, давай что-нибудь делай».

– Я слышал, она будет сниматься, – сказал Эрик Хейслип.

– Конечно, будет. Она девица амбициозная. А вот насчет дисциплины и способности считаться с делом… Хоть у одной из них это есть?

Эрик Хейслип вдруг уставился на меня.

– А ты кто такой? Чего тебе, парень, здесь надо? – неожиданно спросил он, хотя я уже несколько минут стоял возле них.

– Меня пригласили, – сказал я.

– Разве я приглашал тебя сидеть у меня на коленях? – спросил Мак Бэррентайн.

– Вы будете первым, кто меня пригласит это сделать, – пробормотал я.

К моему изумлению, Теппис вдруг произнес:

– Оставьте парнишку в покое. Я знаю его. Он славный малый.

Бэррентайн и Хейслип уставились на меня, а я в ответ скорчил рожу. Мы все стояли нос к носу, как четыре грузовика, встретившиеся на перекрестке проселочной дороги.

– Молодежь, молодое поколение, – объявил Теппис. – Вы думаете, будто что-то понимаете? Послушайте, что вам скажет человек молодой. А он может кое-что вам сказать. Этот парень может внести свой вклад.

Бэррентайну и Хейслипу было явно неохота слушать мой вклад. Разговор еще какое-то время, скрипя, продолжался. Затем оба решили отойти под предлогом пополнить спиртное.

– Я позову метрдотеля, – предложил Теппис.

Но они отрицательно покачали головой. И заявили, что хотят немного поразмяться. После того как они удалились, настроение у Теплиса явно улучшилось. И я заподозрил, что он встал на мою защиту, желая их позлить.

– Первоклассные мужики, – сказал он мне. – Я их уже много лет знаю.

– Мистер Теппис, – не без раздражения спросил я, – почему вы пригласили меня на ваш прием?

Он рассмеялся и положил руку мне на плечо.

– Ты парень умный, – сказал он, – и за словом в карман не лезешь. Мне это нравится. – Его писклявый хриплый голос, хотел я того или нет, устанавливал между нами заговорщическую связь. – Возьмем, к примеру, пустыню, – стал он делиться своими мыслями. – Это удивительное место, где человек живет чувствами. Я, например, все время слышу там музыку. Этакий мюзикл. Там полно ковбоев и этих парней, что живут одни… Как же их зовут? А, отшельники. Ковбои, отшельники и пионеры – вот какое это место. Парни, которые ищут золото. Вот ты, человек молодой, как ты думаешь, хотелось бы тебе посмотреть такую картину? Я люблю историю, – продолжал он, прежде чем я успел ответить. – Нужен талантливый режиссер, чтобы снять такую картину, кто-то, кто знает пустыню. – Он ткнул меня под ребро, точно хотел вышибить из меня дух, чтобы я реагировал по-честному. – Возьми, к примеру, Айтела. Он по-прежнему пьет? – неожиданно спросил Теппис, внимательно изучая меня своими маленькими глазками.

– Не слишком, – 'поспешил я сказать, но при этом, видимо, отвел глаза, потому что Теппис снова сжал мне плечо.

– Нам с тобой надо будет хорошенько поговорить, – сказал Теппис. – Я люблю Чарли Айтела. Хотелось бы мне, чтобы на нем не было такого пятна. Занялся политикой. Идиот. Как ты считаешь?

– Я считаю, что он собирается снять лучшую в своей жизни картину, – сказал я в надежде встревожить Тепписа.

– Для кинотеатров, – безоговорочно заявил Теппис и ткнул пальцем в свою голову. – Души в эту картину он не вложит. Слишком ты еще новичок, – продолжал он, быстро перескакивая, по обыкновению, на другое. – Ну кого интересует, что ты думаешь? Я тебе скажу, в чем дело. Айтел – человек конченый.

– Я с вами не согласен, – сказал я весело, так как вдруг понял, что я единственный на этом приеме, кто не обязан быть вежливым с Германом Тепписом.

– Не согласен? Да что ты в этом понимаешь? Ты же еще дитя.

Но я считал, что понимаю, какая в нем идет борьба: страх, что он, возможно, не прав, опасаясь того, что скажут люди, если он сваляет дурака и снова станет работать с Айтслом.

– А теперь послушай меня… – начал была он, но нас прервали.

– Добрый вечер, папочка, – сказала какая-то женщина.

– Лотти! – умиленно произнес Теппис и обнял ее. – Почему ты мне не позвонила? – спросил он. – Я ждал звонка в десять утра, но ты не позвонила.

– Сегодня не смогла, – сказала Лотти Муншин. – Я была занята: укладывала вещи для поездки.

Теппис повернулся ко мне спиной и принялся расспрашивать ее про внуков. Пока они беседовали, я с интересом разглядывал жену Карлайла Муншина. Она принадлежала к числу женщин, которые рано стареют, и так загорела, что кожа стала цвета искусственных румян. Худая, нервная, со сморщенным лицом, а когда она расслаблялась, морщины на лбу и вокруг рта разглаживались и белыми линиями прорезали кожу, поскольку туда не попадало солнце. Светлые измученные глаза смотрели из-под покрасневших от солнца век. Она была дорого одета, но платье на ней не имело вида. На груди торчали ключицы, на веснушчатой коже шуршала, точно занавески в гостиной старой девы, оборка.

– Мне пришлось задержаться, – сказала она таким сдавленным голосом, что, казалось, у нее пересохло в горле. – Понимаешь, сегодня ощенилась Докси. Ты ведь знаешь Докси?

– Это одна из сук? – спросил Теппис – ему был явно неинтересен этот разговор.

– Она еще получила голубую ленту штата по своей категории, – сказала Лотти Муншин. – Неужели ты не помнишь?

– Что ж, прекрасно. – Теппис кашлянул. – А теперь почему бы тебе не выбросить из головы на пару недель всех этих собак и не отдохнуть? Расслабишься. Хорошо проведешь время с Колли.